Свет пасхальных дней. Личные заметки
Юлия Кулакова
Каждый год дни от Лазаревой Субботы до Пасхи и дальше – столько недель, сколько мы приветствуем друг друга «Христос Воскресе!» – ощущаются... иначе. Не по-земному. Я бы даже сказала – вне времени.
Все так же идут часы, все так же звонят будильники и нельзя опаздывать на работу. Вот только вдруг понимаешь, кожей ощущаешь, что твоя жизнь состоит вовсе не из быта и пробежек по холодным улицам до остановки транспорта. Она совсем другая. Ты идешь по той же земле, по которой ходил Сын Человеческий. Ходил, творил Свои чудеса, учил. И ради людей взошел на Крест. Все, что читаешь в Евангелии, – такое же «здесь и сейчас», как твои собственные шаги, как то, что ты видишь вокруг себя. И даже воздух в это время другой.
На лице и в голосе тех, кто не идет в храм на Страстной, – будто бы растерянность. «А что сейчас делать-то?» Таксист-иноверец, подвезший до монастыря в старом городе, так хочет что-то сказать важное, и у него получается: «Пусть у вас... там... все хорошо будет!»
Да, конечно, мы знаем, что «все будет хорошо» – через какие-то пару дней. Но пока еще чувствуется не так. Потому что события происходят в реальном времени. Мы спешим в храм – на настоящую, ту самую Тайную Вечерю, а потом – к месту Распятия, и дальше – ко Господу, снятому с Креста.
А потом – за Радостной Вестью.
* * *
Продолжаются обычные дела, хочется взять книгу – но какую? Разве сейчас что-то уместно читать, кроме Священного Писания? И вдруг промыслительно – «по делу», по необходимости, – мне попадает в руки книга С. С. Аверинцева, о поэтике ранневизантийской литературы. Особенно почему-то трогают слова о том, как античный человек был зрителем, мир – зрелищем, но теперь же, в раннехристианской эстетике, «человек окажется лицом к лицу с молчанием бытия». «Откуда же в вещи, откуда в человеке присутствие бытия, если оно уже не мыслится как само собой разумеющийся удел всего бытийствующего? Ответ гласил: бытие – χάρις, «милость» и «подарок» Творца, на которое «от небытия в бытие приведенный» человек и весь мир могут отвечать только изумлением и слезами».
Всё – дар Божий, и сама жизнь, и любое живое дыхание, и это особенно сильно проникает в сердце в эти дни: КОГО распинает человечество?!
Аверинцев же пишет: «Для язычника все просто: до тех пор пока вещь – хотя бы этой вещью был он сам! – обладает бытием, бытие принадлежит вещи по праву жеребьевки, достается ей как законная добыча; а потом по таким же твердым законам, безразличным к каждой отдельной вещи и к каждому отдельному лицу, бытие отбирается обратно, и жаловаться здесь некому, как некого было благодарить. Не то в мире патристической философии. Там каждая вещь и сам человек сотворены, призваны к бытию от небытия, извлечены зовом Бога из темноты».
Христианин призван каждую минуту ощущать, что только Богом «все живет и движется».
А когда мы, словно язычники, начинаем об этом забывать – будто б в помощь нам наступают дни, которые возвращают в истинную жизнь, в Божию. В страх и скорбь Страстной Седмицы, в растерянность Субботы (когда даже неверующие пишут тебе: «Не знаешь, там Огонь – сошел?»). И наконец – в огромную, размером больше Вселенной, радость Воскресения Господня. Когда ты идешь, бежишь с Пасхальным крестным ходом – и не останавливаешь счастливых слез. А потом с этой радостной Вестью, которая у всех на устах сегодня, входишь в храм – и понимаешь, что здесь все родные. И всегда были родными. И казалось бы – ночь, и люди устали, и не так уж и освещен электричеством старый храм... но он светится. Весь. И лица прихожан тоже светятся. «Слава Тебе, показавшему нам свет».
* * *
– Вы помните, что Пасха длится сорок дней? – вопрошает, улыбаясь, священник.
– Помним! – радостно кричат люди.
Дни, когда Господь снова идет по земле. В это время все звонят и пишут, чтобы поздравить друг друга – и рассказать самые простые, иногда немного странные человеческие истории, в которых вдруг оказывается важный смысл.
* * *
– Знаешь, что-то такая тоска нападала на Страстной. Жутко. Даже думала: «Господи, Ты меня видишь?» И говорила себе: с ума ты сошла, Господь вот-вот за нас распят будет, разве можно такое говорить...
Иду по улице. И мимо какой-то парень на самокате едет, чуть не сбил. И вдруг поднимает телефон к уху, зачем-то смотрит вверх («на дорогу смотри!») и кого-то спрашивает:
– Ну вот сейчас ты меня видишь?
То ли кто-то там на верхнем этаже его «отслеживать» мог, то ли что. Но это я потом поняла. А в тот момент подумалось: так вот же оно. Точь-в-точь как я у Бога спрашивала: Ты меня видишь? И ясное понимание пришло: конечно, видит. И меня. И этого чудака на самокате, который выехал на дорогу, не глядя на светофор. Потому, наверное, и не сбили, что – Видит.
А потом я в магазин зашла. Опять нелегкие мысли начали одолевать. И вдруг слышу, как совсем маленькая девочка неподалеку матери говорит:
– Мама, мы... забыли зайти!
Мама ее тоже не расслышала и переспросила. И девочка громко кричит:
– Мама, мы в рай забыли зайти! В рай забыли зайти!
Я так и остолбенела. Честное слово, так до сих пор и не понимаю, что эта девочка сказать хотела. Но будто ответила она на все мои вопросы. Точно: так и живу. Заботы, суета, поддаюсь всяким унылым мыслям. Передо мной и настежь двери в рай открой – так я забуду туда зайти! Зато в магазин не забуду... Со следующего дня отложила все «магазины» – и в храм. А теперь и до Воскресения дожили. Христос Воскресе!
* * *
– Вот представь: служба пасхальная. Собор огромный. И еще на крестном ходу мы заметили троих... ну, как сказать... часто выпивают люди, в общем. Вот если б надо было для фильма троих колоритных выпивох изобразить – точно таких бы и нужно было придумать. Перед службой, видимо, уже немного «отпраздновали» – и пришли.
Обычно на Пасху такие люди пройдут крестным ходом, пошатываясь, – и по домам. А эти зашли вместе со всеми в церковь. И стоят. У каждого в руках по свечке уже горит. Еще и что-то, слышу краем уха, между собой о Боге рассуждают, серьезно так.
Не всем такое соседство понравится, да и уходить некоторые люди уже потихоньку начали. А эти трое все стоят. Так, шаг за шагом, они со своими свечами и продвинулись в самый первый людской ряд. И там достояли до конца службы.
Не знаю уж, что Сам Господь думал, глядя на этих серьезных «херувимчиков» со свечами. Вот только они всю службу о Нем думали, а я – о том, какие интересные люди к нам в храм приходят. И простояла в результате где-то «на задах», где и слышно было не очень. Так вот на моих глазах притча и сбылась: последние стали первыми, а кто мнил себя первыми, то есть я, – последними. Есть теперь, о чем задуматься и что в себе исправить...
* * *
– У меня такая вещь случилась. Была на работе одна женщина... Ну очень она нехорошо себя вела. Вроде и неплохой человек, но как начнет что делать – так обязательно меня и «подставит». И каждый раз такая удивленная: а что? Стала я Господа просить. Говорю: «Господи, я боюсь, конечно, Тебе говорить такое, и понимаю, что Ты всех нас любишь, но... может, можно ее куда-то перевести? Сил же больше нет!»
Встретила ее перед самым Праздником, она тоже, как оказалось, собиралась на службу. И плачет! Что, спрашиваю, такое? Оказалось, что ее супруга переводят. На лучшую должность куда-то в другую страну, но собраться семье придется быстро. Она попрощаться пришла.
Я как увидела ее слезы – сама вдруг чуть не заплакала, так ее жалко стало. Куда-то улетучилась все моя злость на нее. И думаю: ну зачем же я о таком просила, человек вон как страдает...
Это потом уже узнала, что она сама очень хотела для мужа этой должности, просто необходимость быстрого отъезда в незнакомые места ее вот так... эмоциями переполнила. Но в тот момент я вдруг осознала, как легко простить, пожалеть, себя осудить за обиды – когда на это Сам Господь силы посылает. Так что, видимо, молиться надо «правильно»: не как капризный ребенок, «убери ее отсюда, она меня в песочнице совочком...», а – Господи, дай мне сил и разума, как исправить ситуацию по совести, а что нельзя исправить – в том потерпеть и простить. Ведь там, «на другом конце», тоже человек, живой, и если уж мне за одни только слезы ее жалко стало – то уж Господу-то всех нас, хороших и нехороших, как жалко!
* * *
– Я сейчас в новый храм хожу, и есть там бабушка одна – вот все время ко всем вяжется и на всех ругается. К детям, взрослым. Я от нее уже прятаться начинала. Всё ей не так! Всегда ходит в черном, и в будни, и в праздники.
Была Пятница. Молчим, стоим, в храме темно. Знаешь же, как в Страстную Пятницу бывает: обязательно или сильный ветер налетит, или гром будет, или еще что. Наш батюшка старенький говорил – «и природа страждет вместе со Спасителем». В этот день было не просто пасмурно – черные тучи небо заволокли. Темно в храме, почти как ночью.
Вот – Плач Богородицы. Мы и сами уже плачем стоим. И вдруг в окно – оно дли-инное такое, высокое, большое в этом храме, – как ударит луч света! И прямо на Плащаницу. И будто рассвело. Мы замерли.
И тут встрепенулась наша бабушка. И сердито так, среди тишины церкви:
– Кто свет включил, а? Кто свет включил?! Кто...
Подбежала быстро, как девочка, бабушка Наташа наша, добрая такая, все б такими были. Обняла ее и быстро в ухо зашептала. И та замолчала. И мы дальше в тишине стояли и слушали, как оплакивает Всепречистая Матерь Своего Сына.
А бабулю ту Татьяна, оказывается, зовут. Я на Праздник ее не сразу узнала. В таком платье красивом пришла, осанка даже другая. И в платке новом. С бабушкой Наташей стояли в алых платочках у подсвечника, сами как две свечечки. Вот и для нее «включился» свет радости! Хорошо-то как!
* * *
Продолжается праздник Воскресения Господня. Суетливых и серьезных, грешных и праведных, профессоров и простецов, верующих и тех, кто еще не узнал Христа, – всех зовет к Себе Воскресший Господь.
Откликнуться бы вовремя, услышать. Не забыть бы, как та девочка, «зайти в рай».
Христос Воскресе!
РУКА ДАЮЩЕГО НЕ ОСКУДЕВАЕТ!
