Подросток у храма или «хорошо», от которого хочется выть

Елена Кучеренко

Этот мальчишка сидел в сугробе за оградой нашего храма и плакал. Прямо вот так – на снегу. Всхлипывал, как маленький, и размазывал кулаком слезы по лицу.

На вид ему было лет пятнадцать, может, шестнадцать. Широкие джинсы со спущенной мотней, мешковатая куртка-оверсайз, прическа «под корейцев», популярная сейчас среди парней. Химические кудри с крашеными концами. Правда, волосы были взъерошены, как будто с утра их никто не причесывал, а модные кудри беспомощно повисли...

Он увидел, что я на него смотрю, раздраженно сверкнул глазами и отвернулся. Не хотел, наверное, чтобы его, взрослого, видели в таком состоянии.

* * *

Случилось это на второй день Великого поста – читали канон Андрея Критского. Мы с Машей возвращались с ее занятий в Даунсайд ап и решили заехать – хотя бы ненадолго. Я решила. Дочка капризничала и хотела домой. Мы дома не были с самого утра.

Зашли в храм, немного постояли и двинулись к машине. Там, за забором, на стоянке я и увидела того парня.

Мне бы проявить деликатность, уйти. Но я не ушла. Наоборот, мы с Машей пошли к нему:

– Ты почему здесь сидишь? – спросила я. – Что-то случилось?

Глупый вопрос. Конечно случилось. Подросток сидит на снегу и рыдает...

Он промолчал и еще сильнее отвернулся от меня.

– Зашел бы в храм. Простудишься же, – не отставала я.

Мальчишка дернулся, резко повернулся и вытаращился на меня. Знаете, такой подростковый злой взгляд волчонка. А из глубины испуганными глазами смотрит маленький ребенок, который хочет, чтобы его пожалели. И от этого злится еще больше.

Я его вспомнила... Точно, он! Район же у нас маленький. Все всех где-то да встречают. Этого парня я видела в торговом центре у метро. Там часто собираются подростки – на фуд-корте. Место встреч у них такое. Мои девчонки тоже ходят. Удивительно даже... Мы гуляли по улицам, они – в ТЦ.

Только он был тогда с друзьями в продуктовом магазине, на нулевом этаже. Внимание на него я обратила, во-первых, из-за прически. «Что за мода такая дурацкая? – подумала. – Парни химию делают». А во-вторых, потому что матерился он на весь магазин, как биндюжник.

Два других как-то держали себя в руках, а этот прямо нагло и как будто даже напоказ.

– Сынок, ты Бога-то побойся, – сказала ему какая-то пожилая женщина.

– А я – смелый! – со смехом ответил он. – Это трусы боятся.

Может, не прямо так, время же прошло. Но смысл такой.

Я тоже хотела ему что-нибудь сказать. Но на меня посмотрели те самые злые глаза волчонка. И никакой ребенок в тот момент из глубины не выглядывал. Решила промолчать. Тем более что более вменяемые друзья уже тащили его в сторону и, видимо, убеждали замолчать.

* * *

И вот он сидел в сугробе у храма и плакал. И смотрел на меня своими глазами волчонка-ребенка. «Ну всё, сейчас пошлет куда подальше, – решила я. – Почему мне всегда больше всех надо?»

– Дядя, не плачь, – вдруг дернула его за рукав Маша.

– У нее синдром Дауна, – ничего лучшего не придумала я и сама себе удивилась: зачем ему эта информация?

Но, наверное, подсознательно решила так оградить дочь от «посыланий». Вроде как болящая, чтó с нее взять.

А он сначала хмыкнул сквозь слезы: «Дядя...» Но ведь для нее он и правда дядя. Потом с детской непосредственностью спросил: «А почему она тогда говорит?». Видимо, думал, что дети с синдромом Дауна – овощи, которые ничего не понимают и не могут. Да многие взрослые так думают, чего уж...

– Ну вот так, говорит, – как будто оправдалась я. – Но ты правда, не плачь. И встань со снега. А то отморозишь себе там... что-нибудь.

На этом он опять хмыкнул сквозь слезы.

– У меня отец без вести пропал, – вдруг выпалил он. – На войне.

Как будто вырвалось наружу черное и страшное, что разрывало его изнутри. И он зарыдал уже в голос.

– Военный?

– Контрактник.

– Не плачь, не плачь, – гладила его по руке Маша.

А мне хотелось сказать: «Плачь! Только не держи это внутри!». Но я молчала. И что вообще можно сказать ребенку, у которого пропал на войне отец? «Все будет хорошо»? А если не будет? Если завтра скажут, что погиб? А тут я со своим «хорошо».

– Тебя как зовут? - спросила я.

– Коля.

– А папу?

– Тоже Коля...

– Я буду за вас молиться. И записки подам. Вы же крещеные?

– Крещеные.... И все будет хорошо? – спросил он уже сам.

И посмотрел на меня маленький испуганный растерянный ребенок. Которому очень хотелось услышать это «хорошо».

– Господь милостив, Коля, – ответила я. – Ты только сам молись.

* * *

Он встал, наконец, с сугроба. Переминался с ноги на ногу и никуда не уходил.

– Ты в храм-то зайди, – сказала я.

– Зайду...

И стоял...

– Коля, милостив Господь, слышишь? Я столько историй знаю.

И я рассказала ему, о чем сама и писала. Как еще в начале СВО мобилизовали мужчину, а дома остались его ждать жена с сыном-подростком. Переживали, конечно. Мать в храм часто ходила, молилась, чтобы сохранил Господь мужа. А сын хоть и боялся за папку, но церковь обходил. Стеснялся. Подросток же.

Но однажды утром проснулся мальчишка и почувствовал, что нужно ему в храм. Прямо сейчас, срочно! Если не пойдет, что-то плохое случится. Побежал, встал перед иконами и начал за отца молиться.

А вечером звонок – папка. Рассказал, что с ним случилось. Как раз тогда, когда сын за него Бога просил, рядом снаряд разорвался. По всем законам физики и военного дела убить его должно было. Но на мужчине – ни царапины.

– Так что молись, детская молитва – самая сильная. Да любая сильная, если с любовью и верой, – сказала я.

Рассказала, как пропал без вести один наш знакомый, тоже на войне. Молились все за него, мать верила, что жив. И он нашелся через месяц – в госпитале.

Еще одну историю узнала от волонтера, который давно уже, с самого начала почти, ездит с гуманитарной помощью в зону боевых действий. И помимо прочего возит иконки, крестики и маленькие пузыречки со святой водой. Раздает парням.

Был бой, одного из них ранило. Эвакуировать было невозможно, а до наших далеко. Но он шел, прямо так – раненый. Ни день, ни два – много дней. И пил по крохотному глоточку эту святую воду. Больше ничего и не было.

И дошел! И выжил! Наши сначала поверить не могли. Но такое случилось чудо Божие.

– Вот! Бывает же все хорошо, – тихо сказал Коля.

– Бывает...

* * *

Только я не сказала ему, что иногда это Божие «хорошо» – совсем не то, что мы думаем и хотим. И не то, о чем просим. И от этого «хорошо» может быть так больно, что хоть волком вой. Как у одной моей знакомой.

До войны у них с мужем было всё плохо. Ссоры, скандалы, предательства, взаимные обиды. Одна, вторая, третья, а потом – как снежный ком. И не забыть уже, и не простить. Дети, которые это всё видели и плакали. Младший даже заикаться начал. А семья ведь церковная. Так тоже бывает.

Дошло до развода. Почти. Заявление не подали только потому, что мужчина ушел добровольцем на СВО.

– Ты дурак? – спросили его знакомые.

– Какая разница... Что здесь – смерть с этим всем, что там. Там хоть со смыслом.

А она только вздохнула облегченно – скандалы прекратятся.

Скандалы прекратились, а обиды – нет. Потому что обида – это то, что внутри. И давит бетонной плитой, и без разницы – близко обидчик или далеко. Если далеко, можно с ним внутренние диалоги вести. И обижаться, обижаться, и ненавидеть.

Моя знакомая даже молиться за мужа не могла. Обида не давала.

Время шло к его отпуску. Неделя где-то оставалась. У мужчины – день рождения. Там, на войне.

– Мальчишки попросили позвонить отцу, поздравить, – рассказывала она. – Я дала свой телефон. Они поговорили, а потом муж попросил меня позвать. «Прости меня!» – сказал он тихо... Тихо-то тихо, но для меня так неожиданно, как будто громом. Как будто молния ударила и разбила обиду всю. «И ты меня, – ответила я. – Возвращайся, я буду тебя ждать». – «Уже скоро, немного осталось...»

Как на крыльях полетела моя знакомая. Легкая, счастливая. Чудо... Стол накрыла, детей позвала:

– Папин день рождения будем праздновать.

И сидели они с мальчишками и мечтали, как вернется папка и будут они счастливы все вместе. И в зоопарк сходят, и в кино. И никто никогда не будет больше ругаться.

Через два дня он погиб. Вернулся скоро – только в гробу. Почернела она, почернели дети. Но со временем немного отпустило.

– Потому что последнее, что было, – это тот стол в его день рождения, мечты и наши «прости». И не было больше обид.

Вот такое может быть «хорошо».

Но сможет ли это вместить маленький ребенок, выглядывающий из испуганной души этого растерянного Кольки? И тем более – волчонок... Думаю – нет. Пока нет.

А еще бывает, что всё хорошо, жена любит, он – тоже. Дети молятся, ждут. А он погибает. И не знает мать, как сказать об этом малышам. Вот как?! И почему так происходит?! Больно...

* * *

Коля стоял, не уходил... Потом заговорил.

Как злился на отца, потому что он его все время «доставал». Как по морде от него схлопотал, потому что тот сигареты нашел... Как посылал его... А отец беспомощно задыхался в ответ:

– Да как ты смеешь! Да я тебя...

А Колька убегал из дома, ночевал у друга. И обсуждали они предков. У кого дурнее.

Мать запретила отцу руку на него поднимать.

– А то прибил бы он меня... За то, что матом его... Но она сказала: «Уйдет же и не вернется». Я бы и ушел...

Говорил, что вздохнул облегченно, когда отец контракт подписал. Хоть никто жизни учить не будет больше. Мать у Кольки тихая, с ней проще. И даже как будто не боялся за него. Нет, смерти не желал. Все же отец. Но и не боялся. Как-то не мог представить, что тот погибнуть может.

А теперь папка без вести пропал. И стало страшно. Вспомнил, как подкидывал он его, маленького, к потолку. А потом ловил. И прижимал к себе крепко-крепко. Как в футбол играли, как на рыбалку на Волгу всей семьей ездили. Коле тогда лет пять было. И не было их счастливее...

Дальше – пубертат... И всё по классике.

– Я же с отцом даже нормально по телефону не говорил все это время. «Привет». – «Привет». – «Как дела?» – «Нормально». – «Всё, па, я пошел...» А теперь? Вдруг не поговорим уже?

И размазывал он кулаком по лицу свои слезы.

– А вдруг он на меня злится? Вдруг он меня уже не любит? – спросил Коля.

Маленький мальчик...

– Любит!

– Откуда Вы знаете?

– Откуда?... Бог же нас любит, несмотря ни на что. Мы ведем себя с Ним, как глупые подростки, а Он нас любит просто за то, что мы – Его дети. Так и отец твой. Любит тебя просто за то, что ты у него есть... Мы, родители, все такие...Даже когда злимся на вас...

Я не сама придумала. В Прощеное воскресенье мне подарили билеты на концерт Антона и Вики Макарских. И они это сказали.

... Машка тянула меня за руку... Она устала. Ей очень хотелось домой.

– Иди, Коля, в храм. Помолись за отца. Бог милостив...

Парень кивнул и пошел. Тихо, неуверенно... Но он шел. А я думала, что это уже хорошо. Что в момент боли и страха пришел подросток к храму. Пусть не зашел, пусть сел в сугроб. Но он пришел сюда, а не куда-то еще. И плакал, и ругал себя, и выплакивал всю темноту души. А Бог гладил его по голове – я уверена. Своего сына...

А внутри читали Канон Андрея Критского. Начинался Великий пост... Парень медленно шел к храму... Медленно шел к Богу... Это хорошо! «Хорошо», от которого хочется выть. Пусть его отец будет жив, Господи! Ну пожалуйста!!!

РУКА ДАЮЩЕГО НЕ ОСКУДЕВАЕТ!