# КОГДА УЙДУ НАВЕКИ... Протоиерей Алексий Грачев. Архидиакон Роман (Тамберг): Книга воспоминаний

Сборник

По благословению Святейшего Патриарха Московского и всея Руси Алексия II

КОГДА УЙДУ НАВЕКИ... Протоиерей Алексий Грачев. Архидиакон Роман (Тамберг): Книга воспоминаний /Сост. В.Ю. Малягин. – М.: Даниловский благовестник, 2007. – 384 с., ил.

ISBN 978-5-89101-210-3

© Данилов ставропигиальный мужской монастырь, 2007

© Малягин В.Ю. — составление, литературная обработка, 2007

## ЧАСТЬ 1. ПРОТОИЕРЕЙ АЛЕКСИЙ ГРАЧЕВ

## ДЕНЬ ПРОЩАНИЯ

### Архиепископ Истринский АРСЕНИЙ. Слово на похоронах священника Алексия Грачева. 7 мая 1998 года

Ваше Преосвященство, досточтимые родственники, знакомые, близкие, прихожане Рождественского Храма! Печальное событие, происшедшее в приходе, собрало нас сегодня к этому храму, чтобы отдать последнее целование нашему собрату, сослужителю, отцу, другу, просто человеку, который, получив и светское образование, счел его неполным и получил духовное образование, чтобы быть полезным людям как пастырь и как гражданин.

Вы сами знаете, какова была энергия отца Алексия. Иногда казалось, что он весь находится в движении и не знает ни минуты покоя. И естественно, что человек, обладающий такой настойчивостью, как отец Алексий, начал активно участвовать в процессе, который бы позволил возродить храм во имя Святой Троицы при институте Склифосовского. Однако ситуация вокруг возвращения храма Церкви была настолько сложной, что отцу Алексию пришлось испытать немалые трудности. Мы глубоко сопереживали ему и морально его поддерживали как в этих испытаниях, так и в других, связанных с трагическим периодом в истории нашего государства. Трудясь со свойственной ему энергией и служа для тех, кто оказался в те дни в институте Склифосовского, он, по его свидетельству, многих и крестил, и исповедовал, и утешал. Отец Алексий принимал самое горячее участие в миссии Церкви в Ожоговом центре и в других корпусах, которые он со своими духовными чадами часто посещал, давая все то, что необходимо для лечащих и лечащихся.

Трагическая весть о гибели отца Алексия и отца Романа погрузила всех нас в глубокое раздумье. Никак не хотелось верить, что эти два прекрасных человека, которые изливали свои сердечные думы в песнях и кантах, ушли из жизни.

Аудиокассеты с их песнопениями расходились по нашей стране, чтобы дать утешение тем, кто ищет Бога, дать им возможность в часы досуга услышать то, что воспитывает чувство нравственного долга, нравственное отношение к Богу и к ближнему.

И вот сегодня мы с вами дадим последнее целование тому, который с нами бок о бок из года в год служил, трудился, проповедуя неустанно Слово Божие, потому что всем своим сердцем, всей глубиной своего ума он воспринял тот Завет Евангелия, которому и следовал. И Святейший Патриарх, направляя меня на совершение погребения, просил огласить его слова сочувствия, которые в первую очередь обращены к супруге отца Алексия – матушке Ирине. С благословения Святейшего Патриарха я оглашу это послание, которое касается каждого из нас. Потому что в сознании тех, кто знал или видел отца Алексия, осталось что-то, что наполняло и одухотворяло его.


ПОСЛАНИЕ

Святейшего Патриарха Алексия

в связи с трагической кончиной священника Алексия Грачева

«Дорогая матушка, выражаю Вам, родным и близким, а также прихожанам церкви Рождества Христова в Митине, глубокое соболезнование в связи с трагической кончиной священника Алексия Грачева в автокатастрофе. Отец Алексий, врач-педиатр по образованию, стал иереем в 90-м году. За недолгое время своего пастырского служения он показал себя способным, самоотверженным и энергичным священником. Помимо своих прямых обязанностей как служителя Престола Божия он регулярно оказывал профессиональную медицинскую помощь и проводил осмотры детей из православных семей, консультировал тех, кто обращался к нему за врачебным советом. Несмотря на свою занятость, он сумел издать несколько небольших, но содержательных книг, где в доступной форме с православной точки зрения раскрыл должное отношение родителей к заболеваниям своих детей. Кроме того, почивший батюшка имел незаурядные музыкальные способности и как талантливый аккомпаниатор внес вместе с покойным архидиаконом Романом (Тамбергом) заметную лепту в возрождение традиций православной духовной песни. Они вместе трудились и вместе приняли кончину. Отец Алексий много потрудился и в качестве настоятеля храма во имя Святой Троицы при Шереметевском странноприимном доме, нынешнем институте скорой помощи им. Склифосовского, всемерно способствуя решению вопроса о передаче храма Церкви и возобновлении в нем богослужений. Всеблагий Господь по своему промыслу заканчивает жизнь человеческую на земле в разные, иные одному Ему ведомые сроки. Отец Алексий был призван Господом в расцвете лет, так было угодно Богу. Всем нам рано или поздно, также надлежит перейти ту таинственную черту, которая отделяет нас от грядущей вечности. Покойный священнослужитель достойно нес свой пастырский крест и был любим всеми, кто знал его, как добрый и любвеобильный пастырь и заботливый врач. Давая ему последнее целование, думаю: пусть твоя искренняя вера, добрые дела и наша общая молитва будут содействовать и помогать тебе в ответственном предстоянии пред Нелицеприятным Судией. Вечная память почившему труженику на Ниве Божией!»

Алексий, Патриарх Московский и Всея Руси


Святейший Патриарх выразил всю свою скорбь, потому что тяжело и трудно терять энергичных, деятельных и глубоко верующих служителей Церкви Христовой.

Дорогие мои! Будем помнить тех, которые потрудились больше нас, и воздадим им хвалу. Наш христианский долг заключается в том, что мы должны всемерно помогать всем тем, кто нуждается в нашей помощи.

### Надгробное слово архимандрита Алексия (Поликарпова)

Когда не только слабые женщины плачут, но и мужчины проливают слезы, мы должны особенно твердо, особенно убежденно сказать в себе: «Да будет воля Твоя!». Не слепая и жестокая, но воля благая и совершенная. Господь взял Свое создание к Себе, и мы молим Его и просим, чтобы Он простил ему грехи. И мы твердо веруем, что Господь берет человека к Себе тогда, когда он вполне созрел для жизни вечной. Трудно такому человеку, как отец Алексий, возглашать «Вечную память», молиться о его вечном покое, потому что он помнится всегда живым и радостным. Он многое успел, многое сделал, но еще больше хотел сделать. Столь ранний уход отца Алексия был для всех неожиданным, но Бог рассудил так. Да будет воля Твоя!

Своей любовью, своей лаской и вниманием он привлек к себе, как и всякий пастырь, множество людей. Не только прихожане здешнего, вновь открытого храма, но и из Крылатского, и Солнцева, и многих других мест приходили сюда люди для того, чтобы получить не формальный ответ, а ласку и любовь, ту любовь, в которой мы все так нуждаемся.

И в нынешний день мы просим, чтобы Господь все его добрые намерения принял. Как говорит Святитель Иоанн Златоуст: «Господь и намерения целует», то есть приветствует и задуманное. И пусть Господь вменит это нашему отцу Алексию наравне с тем, что он уже сделал.

Он был любящим отцом, внимательным мужем, сыном. Путь его начался от духовного наставника, отца Василия Владышевского, затем он пришел в Лавру, поступил в Семинарию. Будучи человеком семейным, он прошел через многие трудности, через испытания. Горячо и искренне любил Бога. И если согрешал как человек, то горячо и искренне каялся и имел намерение исправиться. Чего же не успел он – помолимся о нем, чтобы Господь не вменил ему греха, чтобы Господь простил его, яко Благ и Милосерд. Христос воскресе!


### Надгробное слово протоиерея Феодора Соколова

В эти Пасхальные дни Господь наш Иисус Христос собрал нас у гроба почившего отца Алексия не только для того, чтобы отдать ему наше последнее христианское целование, но и для того, чтобы воспеть победу жизни над смертью. Апостол Павел говорит: «Не хочу вас оставить в неведении о умерших, чтобы вы не скорбели». Это он говорил людям, которые только начинали свой путь за Господом. И мы сегодня, в пасхальных песнопениях свидетельствуем, что смерти нет. Смерти празднуем умерщвление, адово разрушение, иного жития вечного начало. И поэтому для нас кончина нашего и друга, и сослужителя является началом его нового служения Господу, началом его новой вечной жизни.

Святейший Патриарх в своем послании родственникам отметил, как широк был путь служения отца Алексия. Я хочу лишь уточнить, что он был врачом детским. Он лечил деток первого месяца жизни. Эти младенцы требуют самого большого внимания, самой большой заботы. Приходит на ум, что помимо этих младенцев по плоти, которых отец Алексий пользовал по своему врачебному долгу, в годы его священного служения было во много раз больше «младенцев» – взрослых, только что обратившихся к Богу, и здесь, в Митине, и в институте Склифосовского, и в воинской части, где он также нес пастырское служение.

Проходит время, младенцы растут, взрослеют, и им нужно больше и больше внимания. Наша человеческая жизнь полна и суеты, и болезней, и различных обстояний. И мне кажется, что Господь, видя пастырскую душу доброго пастыря отца Алексия, призвал его в Свои небесные обители для того, чтобы он молился за этих взрослых младенцев, которые родились от купели, которые пришли ко Господу в эти последние годы через его служение Церкви, чтобы он, стоя перед Престолом Божиим в Царствии Небесном и назирая оттуда, их наставлял. Ибо для нас нет этой разлуки, для нас жизнь жительствует, для нас продолжается его служение в ином мире. И вот мы вместе с Иоанном Златоустом можем сегодня воскликнуть: «Смерть, где твое жало? Ад, где твоя победа?» Аминь.

Христос воскресе!

## ВСПОМИНАЯ СОБРАТА

### Евгений, Архиепископ Верейский. След в жизни

С отцом Романом и отцом Алексием меня свела академия. Отец Роман учился несколько позже меня, а отец Алексий пришел в семинарию после института. Это был 1988 год, первый год моего преподавания. Преподавал я общецерковную историю на втором курсе семинарии – там и познакомился с отцом Алексием, который был в числе студентов.

Поначалу жизнь ближе свела меня с отцом Романом. Я был преподавателем, а он после окончания академии принял монашество, был рукоположен в иеродиакона, занимался Иконописной школой. Чуть позже поступил в братию Троице-Сергиевой Лавры. В это время отец Алексий уже был рукоположен и служил священником на приходе. А вскоре отец Роман перешел в Данилов монастырь и стал нести нелегкое послушание эконома обители.

Что их объединяло? Мне кажется, очень многое. Прежде всего – их православная вера и любовь к России, русской истории. Затем – их музыкальный, песенный дар. Ведь в памяти очень многих людей они остались именно как создатели и исполнители этого своеобразного песенного жанра – духовных кантов. А еще их объединяла очень похожая повседневная жизнь.

Отец Роман был экономом большого столичного монастыря, – дело хлопотное, требующее немалых сил, знаний, умения работать с людьми. Но и отец Алексий у себя на приходе тоже занимался ремонтом, восстановлением храма, – а в то же время должен был духовно опекать и воспитывать своих прихожан.

С 1991 года я служил ректором семинарии в Ставрополе, и, конечно, мне часто приходилось бывать в Москве. Останавливался я всегда в Даниловом монастыре, и от отца Романа и отца Алексия получал самую разнообразную поддержку. Наши дружеские взаимоотношения не прерывались.

Помню, как-то раз уезжал в Ставрополь, поезд отходил с Павелецкого вокзала. Я стоял возле Данилова монастыря и ждал машину, с водителем которой договорился. И машина не пришла! А у меня – очень много книг, которые я закупил в Москве для семинарской библиотеки. Что делать?

И тут появляется отец Алексий, который приехал в Данилов на своем автомобиле. Я спрашиваю: «Отец Алексий, ты что сейчас делаешь?» А он мне: «А что нужно?» Сразу, не задумываясь, готов был прийти на помощь. Я объяснил, что произошло, и он быстро хватает книги, мы забрасываем их в машину, едем и успеваем к поезду буквально за несколько минут до отхода. Помню, как стоит на перроне отец Алексий, запыхавшийся, весь сияющий улыбкой, и видно, что он счастлив оттого, что сделал доброе дело. Конечно, и к отцу Роману всегда можно было обратиться. Все те годы, когда я приезжал в Данилов монастырь из Ставрополя, я неизменно находил там поддержку.

Отец Роман и отец Алексий и в Академию ко мне приезжали, и бывали у меня, когда я в 1995 году стал ректором. За день до их гибели мы с отцом Глебом виделись с отцом Романом, разговаривали, дружески общались. Ничего не предвещало беды, а на следующий день пришла скорбная весть.

Сейчас, вспоминая наше общение и думая об отце Романе и отце Алексии, я размышляю над тем значением, которое имела их деятельность по собиранию духовных стихов, их творчество. Ведь чем человек ближе к Богу, тем меньше он нуждается в каком-то внешнем оформлении богослужения, пении в том числе. Когда Святитель Феофан Затворник служил Литургию, там никто не пел, этого не нужно было, он сам про себя читал молитвы. Если же человек находится здесь, в этом мире, то очень важно, как поет хор в храме. Необходимо некое оформление богослужения, ведь храм человека, приходящего из этого суетного мира, как бы охватывает и помещает в совершенно другой мир – это некое представление образа Царствия Небесного, но здесь, на земле. Человек весь день провел в работе, в трудах; он приходит в храм и слышит стройное пение, видит все благолепие, красоту и торжественность богослужения, аскетическую красоту иконы. Это на него определенным образом воздействует, настраивает на восприятие высокой духовности, Бога, уводит из этого суетного мира. Так вот, то, что пели отец Роман и отец Алексий – это не богослужебное пение, но скорее, я бы сказал, творчество, предназначенное для тех, кто ищет дорогу к храму. Да, их канты очень нравились православным людям, и я всегда в дороге, когда далеко еду, слушаю эти канты. Но мне кажется, самое большое значение они имеют для людей, которые, возможно, находятся в поиске и их душа способна воспринять Православную Церковь. И песнопения, канты – как первый шаг на этом пути, они заставляют задуматься о смысле жизни человека, о его временности пребывания здесь. Мне кажется, это основная, очень ценная сторона такого творчества.

Я приведу один пример. Уже после их гибели как-то одна женщина попросила ее подвезти, а у меня как раз была включена в машине запись с их песнями. Эта женщина оказалась сотрудницей музея, человеком, имеющим определенное отношение к искусству, но далеким от Церкви, и это пение произвело на нее необычайное впечатление. Мы с ней разговорились, и она спросила: «А почему они так много поют о смерти?» Этот вопрос меня самого заставил задуматься – действительно, и в одном канте, и в другом говорится о смысле жизни и о временности пребывания человека здесь. Настолько их творчество носило отпечаток вечности! И она заметила: «Да, они, должно быть, уже спели свое». Эта женщина, человек интеллигентный, имеющая дело с произведениями искусства, смогла услышать в этих песнопениях нечто такое, с чем она никогда не сталкивалась. Мне кажется, таких вот встреч с этими кантами людей околоцерковных, малоцерковных и церковных в том числе, было немало, и они многих заставляют задуматься о смысле жизни.

Мы, конечно, чисто по-человечески сокрушаемся, что они ушли из жизни молодыми и что так рано свершилась воля Божия, но у Господа все совершается так, как Он считает нужным. Господь забрал их из этого мира, но их творчество осталось. Знаете, в шутку говорят: «Один человек оставил след в жизни, а другой наследил». Можно уверенно сказать, что отец Роман и отец Алексий действительно оставили в жизни след, и довольно яркий. Обычно говорят, что вот, человек прожил долгую жизнь, результат его жизни тот-то и тот-то, проделана такая-то работа. Они прожили недолго, но результат их трудов виден всем.

Отцу Роману и отцу Алексию всегда была небезразлична судьба людей. Спросишь иногда: «Где отец Роман?» – а он неожиданно собрался и, никому не говоря ни слова, поехал проведать в больнице человека тяжело больного, может быть, умирающего. «Где отец Алексий?» – он сломя голову несется туда, где происходят трагические события 1993 года и, используя свой опыт врача, помогает там пострадавшим. Такой, выражаясь светским языком, была их универсальная деятельность – везде до всего им было дело, они, насколько могли, старались помогать людям. Я думаю, им благодарны многие, нашедшие в отце Романе и отце Алексии поддержку в трудные минуты жизни.

### Игумен Глеб (Кожевников). «Брат Глеб, вели грести…»

Отец Алексий вошел в нашу память в тот период, когда он учился в Московской Духовной академии на заочном отделении.

Когда он еще в семинарию поступил, и пристанищем его были наши кельи, – он жил у меня или у отца Филиппа. Он понимал, что бремя гостеприимства не всегда бывает легким, потому что заочников было много: в свое время у меня учился и родной брат, и двоюродный, и отец Сергий Николаев тоже был на заочном отделении, потом отец Геннадий Огрызков перешел на это отделение. Отец Геннадий, правда, чаще уезжал домой, но, тем не менее, круг был очень большой, и если все приходили просто поучить в келье конспекты или попить чайку, то обычный жизненный порядок нарушался. И отец Алексий, все это понимая, сразу же, переступив порог, сгребал все чашки, ложки, все мыл, вытирал стол, иной раз и подметал – в общем, делал всю необходимую уборку, причем так непринужденно, от души, что невольно вызывал к себе расположение. Ну, потом, конечно же, когда снимал таким образом напряжение своим внезапным визитом, – а его визиты всегда были внезапными, – раскрывал свой ларчик, доставал оттуда что-нибудь к чаю, ставили чаек, и он говорил: «Ну, сейчас бы неплохо, конечно, от мирской жизни отвлечься часок, а потом – за конспекты». Иногда это получалось, а иногда и нет, но, тем не менее, где-то уже утром он уходил на экзамен и всегда возвращался только с хорошими оценками.

Был однажды у него такой казус: он отвечал одному из самых старых преподавателей латинского языка и, видимо, понадеявшись, что помнит латынь, перепутал какие-то ударения. Тот очень возмутился, а отец Алексий говорит: «Это, вы знаете, медицинская практика, так многолетние труды на меня подействовали, что я это перепутал». И преподаватель все же поставил ему хорошую оценку. Отец Алексий очень смеялся: «В общем-то, если бы не удалось отговориться, он бы меня склонениями и спряжениями просто засыпал».

Отец Алексий человек был очень находчивый и очень, очень неконфликтный – всегда старался любую ситуацию сглаживать, чтобы не возникало каких-либо ссор, обид. Это у него очень хорошо получалось. Если зародился в разговоре спор, то он, когда это переходило какие-то рамки, начинал всех останавливать и переводить разговор на другое или просто откровенно предлагать, чтобы оставили эту тему. Это миролюбие в нем было с тех пор, как я его помню.

А еще нам вместе с ним и отцом Романом несколько раз удавалось выбираться на рыбалку, отдохнуть. Все мы разделяли это увлечение. Отец Алексий любил повторять слова моего старшего брата: «В семью нужна рыба». Мой брат со своим другом, уходя на рыбалку на весь день, таким образом объясняли, почему они не делают что-то по хозяйству, не помогают. Это была такая рыбацкая хитрость – они идут как добытчики продуктов, чтобы в семье была рыба. Отцу Алексию это выражение очень понравилось, и, отправляясь на рыбалку, он, словно флаг, нес его впереди себя. Это развилось даже в некую стройную систему: в семью нужна рыба, и рыбалка – это не отдых, а тяжелый труд по добыче насущного хлеба, и, отправляясь на рыбалку, отец Алексий прежде всего заботится о семье, о детях, о любимой жене, а мы с отцом Романом – о ближних, о братьях, которых хотим угостить свежей рыбой. То есть такая хитрая философия, которая оправдывала эти наши походы, многочасовые поездки на речку, ловлю рыбы и прочее – отдых, купание. Это была, конечно, совершенно невинная хитрость, а когда об этом слышал кто-то из монашествующей братии или матушка и родные отца Алексия, им было не обидно, что они подолгу его не видят. Иногда удавалось выловить очень много рыбы, и тогда отец Алексий с отцом Романом всегда радовались и говорили – вот как много они поймали рыбы, и какой это был труд, и как они устали, трудясь для ближних.

А еще отец Алексий, подобно тому как Серафим Саровский всех приветствовал «Христос воскресе, радость ты моя!», всегда говорил при встрече: «Солнце мое, здравствуй, солнце мое!» И так он это искренне восклицал! Отец Сергий Николаев до сих пор, когда вспоминает отца Алексия, то именно эти его слова – «Солнце мое, здравствуй, солнце мое!» Видно, в его памяти они навсегда запечатлелись.

Мы вместе бывали в Свято-Даниловом монастыре, это было связано с творчеством отца Алексия, они с отцом Романом записывали там свои кассеты. Понятно, что это особый труд – не просто пришел и спел, нужно было репетировать, иной раз что-то не получалось, что-то приходилось переделывать. Отец Алексий мог подолгу не бывать дома, проводя вместе с отцом Романом время за этой работой, и матушка Ирина всегда беспокоилась, что отец Алексий где-то далеко, не с семьей. Отец Алексий с отцом Романом всегда искали какие-то веские оправдания, объясняя, почему это необходимо. Ну, а если я оказывался рядом, то они меня сразу подключали: «Мы уже просили вчера и третьего дня, сегодня ты должен попросить, сказать – матушка, вот тут отец Алексий нужен для Церкви, для общества, объяснить ей». И мне приходилось звонить и с серьезным видом говорить: матушка, вот так и так, тут такие дела. Она никогда не отказывала, правда, – потому что, наверное, я нечасто звонил в отличие от них.

Отец Алексий потом всегда говорил, что матушка – это свой человек, «свой парень», он всегда отзывался о ней хорошо, с большой любовью и уважением. И говорил, что у него есть такая мечта – чтобы его семья еще выросла. Он жалеет свою матушку, хочет, чтобы она немного отдохнула, и вот она немножко отдохнет – и тогда у них появится еще ребенок. И это, говорил он, обязательно будет, и будет скоро. К сожалению, не успел он увеличить свою семью. Но это было его какой-то радужной мечтой, и он всегда очень трепетно об этом говорил.

Случалось, что мы, как дети, ходили на елку, будучи уже священниками, а отец Роман – диаконом. Мы ходили однажды на детскую рождественскую елку, устроенную в Свято-Даниловом монастыре. Отец Роман сказал: «Батюшка там будет говорить какое-то приветствие, и нам надо тоже поучаствовать, чтобы быть рядом с батюшкой». И мы пошли, и пели там детские колядки. Это было очень забавно и чудно', что взрослые бородатые дяди поют такие простые детские рождественские песнопения. Мы даже рассказали какой-то стишок. Все очень веселились, а мы так старались серьезно, потом раскланялись, разошлись, и отец Роман нам даже дал по конфетке. Отец Алексий всегда с радостью участвовал в таких праздниках, он очень любил детей, был и детский врач, и отец.

Он и сам порой старался быть таким незлобивым ребенком, говорил, что так даже и по жизни идти легче, потому что этот мир слишком уж сложный, можно даже сказать жестокий. Видимо, это было связано с его переживаниями вокруг освобождения территории храма больницы Склифосовского, когда ему приходилось сталкиваться с высокопоставленными чиновниками. Во все подробности он нас, конечно, не посвящал, но было ясно, что там не все просто. Говорил, что ему даже угрожали, потому что он старался за свою правду, или правду Божию, а это затрагивало какие-то чисто человеческие интересы других людей.

Хочется вспомнить, как отец Алексий и отец Роман сочиняли песню «Былина». Они писали ночью. Так получилось, что я тоже оказался в монастыре. Я уже улегся спать, а они пошли записывать эту песню. Было, наверное, ближе к полуночи или даже за полночь. И вот где-то часа в два или три ночи они приходят и говорят: «Мы только что написали песню, посвятили ее тебе и сейчас хотим исполнить». Они меня будят, а я как медведь, которого подняли посреди зимы. Я говорю: «Что вы тут хулиганите, такая ночь, такой сон глубокий, а вы мне тут посвящаете песни!» А они, тем не менее, все же стараются меня разбудить, потому что у них радостное настроение и они хотят им поделиться. Отец Алексий с отцом Романом как дети радовались, что у них получилось, и в то же время их огорчало, что они не могут найти во мне достойного слушателя, что тот, кому посвящена эта песня, не может первым ее послушать. Они меня даже посадили на диване. Я посидел, посидел, послушал, покивал головой, но так до конца и не проснулся. Потом, наутро, когда я уже выспался, я к ним прихожу и говорю: «Ну, какую тут песню вы написали, надо ее исполнить!» – а они крепко спят.

### Протоиерей Александр Торик. Звонкий Алеша

Мы называли его Алеша-врач. Теперь, вспоминая о нем, и о том, что нас связывало, мне хочется назвать его – «звонкий Алеша».

Познакомились мы с ним в 1984 году, когда я, тогда еще художник, милостью Божией приведен был в село Алексино, Рузского района Московской области, в храм Покрова Пресвятой Богородицы на послушание алтарника.

Для того чтобы лучше понять отца Алексия Грачева, необходимо иметь представление об Алексине и об «алексинцах», так как он был классический «алексинец».

Промыслом Божиим день, когда я впервые перешагнул порог Алексинского храма в качестве кандидата в алтарники, был и первым днем служения там приснопоминаемого батюшки, отца Василия Владышевского. Это был замечательный пастырь, сочетавший в себе удивительную простоту и доступность (качества, перенятые у него многими «алексинскими» священниками, в том числе и отцом Алексием) с широкой духовной и светской образованностью и огромной начитанностью.

Его любовь к людям, доброта и сердечность покоряли всех приходящих к нему и, через него, ко Христу. Спустя двадцать лет, из которых около шести мне довелось провести рядом с отцом Василием в качестве алтарника, чтеца и затем регента, приобретя впоследствии некоторый личный пастырский опыт, я могу с уверенностью сказать, что отец Василий был примером именно приходского сельского батюшки. Такой священник способен охватить своей любовью и заботой и малограмотную советскую крестьянку, вынесшую на своих плечах всю тяжесть колхозно-лагерного социализма с его раскулачиванием, разгромом церквей, войну с ее «похоронками», и мятущегося между диссидентством и оккультным богоискательством интеллигента, и приведенную за руку десятиклассницу, и инженера, и студента, и врача, и «работягу».

Каждый из них считал, что отец Василий – это именно «ихний» (рабочий, интеллигентский или крестьянский) священник, так как именно этот батюшка так хорошо понимает крестьянские (или творческие и прочие) проблемы и умеет простым и ясным языком объяснить смысл жизни и необходимость присутствия в ней Христа.

Советская власть отца Василия не любила. Уполномоченные по делам религии тоже. Поэтому долго засиживаться отцу Василию на одном приходе не давали. Алексино было, если не ошибаюсь, чуть ли не пятнадцатым приходом в его жизни. В то время, когда желанным для коммунистов образцом был старенький, желательно пьющий, запуганный «попик», втихую побирающийся по требам и думающий лишь о том, «как бы чего не вышло», – духовный, умный, энергичный, любвеобильный пастырь, обладающий даром слова и не боящийся проповедовать с амвона Истину – Христа, собирающий вокруг себя общину, наполовину и более состоявшую из молодежи, вызывал раздражение. Такой «поп» был острым гвоздем в уютном кресле любого районного уполномоченного по делам религии (отец Василий говорил – «упал намоченный»).

Молодежь отец Василий любил самозабвенно, он мог общаться с нами без устали, заинтересованно вникая в наши дела и интересы, ненавязчиво подавая мудрые советы, иной раз даже в тех областях, которые, казалось бы, находились абсолютно вне его компетенции. Нас, молодых, он обязательно привлекал к активному участию в богослужениях, чтению, пению, алтарному послушанию, словно предвидя время, когда Господь призовет нас, учеников «Васильевской семинарии» – «алексинцев» – в ряды пастырей Церкви, и мы понесем полученные в Алексине знания, богослужебный опыт и традиции «алексинского» благочестия в мир, на свои приходы, и будем многократно с любовью и благодарностью вспоминать своего первого наставника и духовника.

На отпевании отца Василия в 1995 году, среди окружавших гроб двадцати четырех священников восемнадцать были его «алексинскими» учениками. Стояли у гроба и мы с отцом Алексием, и именно нам, и еще нескольким, находившимся у изголовья батюшки, священникам Господь показал знак Своей Божественной милости к отцу Василию. Когда пришло время закрывать крышку гроба, возникла необходимость поправить на голове у почившего его головной убор – камилавку, и, чтобы сделать это, отец Алексий с отцом Георгием приподняли с лица усопшего закрывавший его покров. Вот тут мы, стоявшие рядом, с восхищением увидели словно живое, счастливо улыбающееся лицо нашего батюшки. Он как будто радовался: «Ну, как я вас всех здесь собрал?»

Но это было потом. А летом 1984 года мы познакомились с Алешей. Он приехал помолиться и посмотреть, какой стала жизнь прихода, в котором он бывал еще при предыдущем настоятеле. Приехал и остался, как и все мы, очарованный простотой и любовью отца Василия. Обладая абсолютным слухом (Алексей получил музыкальное образование по классу скрипки), он сразу стал украшением нашего, весьма приличного по составу и звучанию, хора.

Каждый Алешин приезд меня, в первую очередь из корыстных регентских соображений, радовал несказанно. А приезжал Алексей на службу, несмотря на занятость по работе и семейные хлопоты (в тот период семья Алексея как раз приумножалась), достаточно часто. Я знал: приехал Алеша-врач – хор будет звучать. И он звучал, и еще как! Обладая высоким, звонким и чистым голосом, к тому же необычайной музыкальной одаренностью, Алексей мгновенно встраивался в нужный диапазон, создавая полноту и гармоничность звучания хора. Если же состав певчих давал возможность Алексею петь свою партию первого тенора, то пение было преисполнено ликующими звуками ангельской радости служения своему Творцу.

Понимая друг друга с полувзгляда, мы с Алешей иногда дерзко позволяли себе небольшие импровизации, дополнения гласов различными подголосками, этакими музыкальными виньетками, которые, особенно в праздничных богослужениях, усиливали торжественность и обогащали гармонию звука. В этом импровизаторском творчестве равных Алеше я не встречал. Я до сих пор словно вижу его – молодого, стройного с сияющими лучистыми глазами, стоящего рядом на клиросе и упоенно парящего своим чистым тенором в заоблачных высях.

Прошли годы совместного певческого служения. В воздухе стали носиться отзвуки приближающейся религиозной свободы. Начали открываться храмы, наше поколение потянулось к священному служению. Алеша поступил в семинарию. В те годы мы виделись нечасто. Приезжая в Троице-Сергиеву Лавру к своему духовнику, сперва еще регентом, затем уже диаконом, я периодически встречал Алешу, всегда стремительного, улыбающегося, с его всегдашними веселыми лучиками в глазах, красивого в своем строгом семинарском кителе.

Он всегда старался услужить своим друзьям, порадовать их чем-нибудь. То он проводил кого-нибудь в Церковно-археологический кабинет семинарии, то в «Серапионову палату», или просто ставил рядом с собой в семинарском хоре, даря радость почувствовать себя соучастником этого звучного молодого пения.

Вскоре оба мы стали священниками и включились в обычную для «перестроечных» настоятелей гонку за стройматериалами, спонсорами, трезвыми строителями, успевая в то же время совершать положенные богослужения и требы, окормлять паству.

Встречались мы с отцом Алексием за это время всего лишь раза два, у общего знакомого, подмосковного настоятеля, приглашавшего нас принимать участие в совершении в его храме Великим постом Таинства соборования. Так получалось, что оба раза отец Алексий подвозил меня после службы домой в Крылатское, и мы успевали по дороге обменяться впечатлениями от своей полной трудов настоятельской жизни. Он был заметно подуставшим, но таким же «звонким», любвеобильным, неутомимо направленным на самоотверженное служение Царю Славы Христу. Было видно, что в этом служении отец Алексий черпает силы и радость и умножает в своей душе щедро расточаемую им вокруг себя любовь.

Он каждый раз звал меня приехать послужить к нему в Митинский храм, посмотреть на его общину, попеть вместе. Я каждый раз обещал: «Да, конечно, обязательно, как-нибудь…» Обещание свое я исполнил… К сожалению, единственной службой, на которой мне довелось побывать в храме отца Алексия, было его собственное отпевание. Сам я незадолго до этого тяжело болел, перенес две операции, поэтому в совершении богослужения участия не принимал.

Но, наблюдая со стороны потрясенную внезапной потерей пастыря и отца общину духовных чад отца Алексия, я отчетливо понял, что тот заряд, который мы, «алексинцы», получили от отца Василия, приумножен был отцом Алексием в его священном служении, что любовь, которую звонкий батюшка Алеша всеял в человеческие сердца, дала плоды изобильные, и что душа его будет сопровождаема на Небо многими горячими молитвами благодарных духовных чад.

### Протоиерей Александр Волохов. Духовная эстафета

Гибель отца Алексия для меня до сих пор является загадкой. Ты давно уже смирился с тем, что ее не надо разгадывать, да и невозможно разгадать, но почему-то часто думаешь об этом. Последние годы он и внешне, и по темпераменту все больше и больше становился похожим на отца Алексия Мечева. И со стороны казалось, что перед ним открывается такое же протяженное и глубокое пространство, такая же долгая и совершенная жизнь, какая суждена была великому московскому старцу.

Так казалось еще и потому, что отец Алексий Грачев в церкви был на удивление состоявшимся и созревшим человеком. Он приезжал в Алексино к отцу Василию послужить еще диаконом. Ты смотрел на него и видел – именно таким должен быть настоящий молодой диакон, трепетным и горящим. Потом он приезжал молодым священником, и не было никакого сомнения в том, что именно таким и должен быть молодой священник – открытым, радостным и сияющим изнутри. Любое его духовное движение было удивительно правильным и гармоничным. Такое ощущение, что у отца Алексия не было никакой болезни роста; я думаю, что когда он надел докторский халат, было такое ощущение, что он уже с незапамятных времен совершает обходы и пользует новорожденных. Когда ты видел его в подряснике, ты был уверен, что не только он сам уже много и много лет священствует, но и предки его из поколения в поколение служили, исповедовали и крестили. Ему же самому в это время не было и тридцати. Не говоря уже о том, что в своей собственной семье он был, скорее всего, первым воцерковившимся человеком. Ему как-то легко и очень полноценно давались сложные церковные понятия – чувство иерархии, чувство священнического братства, разумная пастырская открытость и искренность. Он, конечно, был намного опытнее и взрослее многих и многих. Я до сих пор отношусь к нему как к старшему товарищу, хотя он лет на пять остался меня моложе.

…Я не помню, стал ли он тогда уже священником или был еще диаконом, и года не помню – это были самые первые перестроечные лета. Отца Василия Владышевского пригласили пообщаться с врачами в санаторий «Русь». Отец Василий был невероятно взволнован – еще год назад священнику и в храме слова лишнего сказать было нельзя, а тут оказаться перед публикой, да еще такой избранной публикой, в правительственном санатории… Отец Алексий ездил тогда на «Запорожце», и он повез отца Василия в этот самый правительственный санаторий. Это потом уже мы все привыкли к подобному общению и научились освящать, выступать и проповедовать «на кровлях». Тогда от самой только возможности пройти в публичном месте в рясе у священника должна была кружиться голова…

Это была его аудитория – врачи, почти ровесники. Но надо было видеть, как отец Алексий с удивительным артистизмом, тактом и достоинством служил старшему священнику. Они с отцом Василием Владышевским очень любили друг друга, но здесь было другое: у отца Алексия была возможность показать все свое уважение, всю свою любовь к этому поколению русского духовенства. И он показал, – это был живой, настоящий урок истинно церковного, духовного и одновременно публичного общения. Можно быть тактичным, предупредительным, вежливым – и все это было, – только все это еще растворялось любовью и искренней признательностью. Такого, наверное, никогда уже в жизни не увидеть, и этот пример преемственности, духовной эстафеты до сих пор стоит перед глазами. При всем том, надо сказать, отец Алексий оказался прекрасно подготовленным к этой встрече. Видно было, что он заранее готов к различным поворотам в дискуссии. Когда речь зашла о нетрадиционных методах лечения и всей этой ерунде, о которой до сих пор почему-то любят спрашивать священников, отец Алексий достал припасенную церковную газету: «Тут об этом все лучше нас растолковали…»

Его гибель, конечно, загадка, но загадка только для мирского человеческого сознания – почему такой потенциал, такие огромные человеческие возможности реализовывались так недолго? Почему он взят так рано, если сама его жизнь и образ были во многом и многом научательны и, безусловно, полезны? И в плоскости материального бытия, и в плоскости человеческой логики нет никакого вразумительного ответа. Но мы твердо знаем, что кончина человека есть открытие двери в другой и высший мир. Мир тот таинственен, но значит – и там есть во что воплотить эти удивительные человеческие качества…

### Протоиерей Андрей Крашенинников. Все в руках Божиих

С будущим отцом Алексием я познакомился на Пасху 1986 года. Мы вместе возвращались после ночного богослужения из Покровского храма села Алексина Рузского района. Это было радостное время: предрассветная мгла рассеивалась, многие люди потянулись к вере и Церкви. В Алексино к протоиерею Василию Владышевскому ездило много интеллигенции и молодежи. Среди них были писатели и художники, ученые и врачи, преподаватели и студенты. Каждый привозил своих друзей и родных, которым необходимо было поговорить с батюшкой, принять крещение, повенчаться, обрести душевный покой. Из этих людей составилась община, из которой вышли будущие священники и монахи, регенты и иконописцы, матушки и активные прихожане. Батюшка в каждом умел открыть таланты и направить человека на спасительную стезю.

Сельский приход, удаленный от Москвы на девяносто верст и на три – от ближайшей станции, был притягателен для самых разных по возрасту, характеру, образованию и интересам людей, здесь они чувствовали себя как среди давно знакомых и близких. Общение всегда начиналось легко и непринужденно. Запомнилось, как Алексей Грачев с восторгом рассказывал о подробностях своего великопостного путешествия в Троице-Сергиеву Лавру, о тех чувствах и переживаниях благодатных минут, проведенных на богослужении у мощей Преподобного. Но главной особенностью путешествия было то, что это было семейное паломничество для исповеди и причащения вместе с дочерью-младенцем и беременной супругой. Алексей благодарил Бога за эту милость, укрепившую его семью в вере и пути благочестия. В то время такое «увлечение религией» не только у сотрудников по работе, но и у близких родственников не могло не вызвать негативного отношения. Конечно, все эти тяготы пришлось испытать и Алексею, но его желание жить по заповедям Божиим от этого только укреплялось.

Следующая наша встреча произошла летом 1988 года, когда я вернулся из армии и собирался поступать в Московскую Духовную семинарию. Оказалось, что от Алексинского прихода я не один. Алексей Грачев уже получил рекомендацию от отца Василия, сдал документы в канцелярию и договорился об отпуске на работе. В августе состоялись собеседование и экзамены, мы оба были приняты – Алексей сразу во второй класс, как имеющий высшее образование, а я в первый. О своем зачислении я узнал от Алексея, встретив его утром на молебне у мощей преподобного Сергия. Весь его вид выражал необычайную радость и благодарность Богу. Целых три акафиста простоял он в Троицком соборе, благодаря Преподобного за то, что принят в «Его большую келью», как называют еще Московские Духовные школы.

Перед Успением все будущие семинаристы съехались к началу учебного года. Нам была выдана ношеная семинарская форма, которую надо было привести в порядок и подогнать по размеру. Всюду закипела работа – спальни, раковины, утюги и столы были заняты. Мы с Алексеем отправились к моим родным на дачу, где за несколько часов все было улажено. Интересно, что мои родственники, видевшие его только раз, впоследствии неоднократно спрашивали об этом милом и интеллигентном человеке.

Поступление в Духовную школу воспринималось нами как великая милость Божия. Общая молитва, богослужения, занятия, трапеза, хозяйственные послушания и общение с одноклассниками были исключительно полезны и назидательны. Мы попали в круг людей, которые видели смысл своей жизни в служении Богу, Церкви и людям. Среди учащихся старших классов семинарии и студентов старших курсов академии были свидетели пожара 1986 года и непосредственные участники восстановления здания. Мы же пришли в заново отстроенное, прекрасное помещение, восстановленное к 1000-летнему юбилею Крещения Руси.

Учебный процесс сразу же захватил нас. Все было хорошо, но Алексея не оставляла мысль о семье: «Как они там?» Ведь он привык все бытовые заботы и трудности брать на себя. Для него не существовало мелочей жизни, которые его не касались, вплоть до детских пеленок. Для Алексея поступление в семинарию было серьезным шагом, изменившим привычный ритм домашней жизни. Оставив работу детского врача, он лишился средств к существованию, с недоумением и неприязнью встретили его решение многие сослуживцы и родственники. Помню, с какой благодарностью он рассказывал, как Владыка Григорий, епископ Можайский, помог его семье, выделив четыреста рублей, что стало нечаянной радостью и весомой материальной поддержкой в тяжелой ситуации.

Вскоре Алексей познакомился с иеродиаконом Романом (Тамбергом). Этого человека невозможно было не заметить, как по богатырской фигуре, так и по музыкальному и художественному талантам. Он обладал способностью организовывать людей. К этому времени относится его работа по росписям в Покровском храме академии и создание кружков знаменного пения и иконописания. В кружке знаменного пения и на «дополнительных» чтениях правила в храме часто бывал и Алексей. Дружба связала их воедино до самой смерти. Но отец Алексий всегда оставался как бы в тени своего друга. Личность его и таланты раскрылись в приходском служении, где он стал «всем для всех, чтоб спасти хотя бы некоторых».

После года учебы Алексий принимает сан иерея и направляется в храм Рождества Богородицы в Крылатском на должность второго священника. Здесь мы часто виделись и несколько раз вместе служили. Искренне и ревностно он приступил к исполнению пастырского служения. Проповедовал, внимательно исповедовал, крестил полным погружением и обязательно проводил катехизическую беседу, вникал в проблемы людей и как врач помогал советом и делом. Все это при открытости и широте его характера быстро привлекло к нему любовь прихожан. Особенно привязались к нему ребятишки из детского дома, которых он крестил и впоследствии не забывал оделять своим вниманием и лаской. Всегда он спешил на требы, по делам служебным или семейным, но главное для него был человек: сказать ласковое слово, ободрить – на это он времени не жалел. Уезжая из храма, он дo отказа набивал машину детьми, прихожанами, подвозя их до дома или другого удобного места. Общение, помощь людям доставляли ему радость. Порой едет он и встречает едва раз-другой пришедших в храм людей, остановится и пригласит на ближайшую службу – людей он не забывал, они его интересовали.

В разговоре меня порой удивляли смелость его мысли и некая высокопарность. Лишь позже я понял, что открытость его натуры не позволяла ему что-либо таить, он искренне высказывал все, что его волновало. Его стремление помочь, послужить, утешить, ободрить предваряло просьбы, он настойчиво предлагал свою помощь, так что от нее невозможно было отказаться. Будто буквально он исполнял евангельский завет: «Кто принудит идти с ним одно поприще, иди с ним два». Исполнение дел любви было для него путем к любви Божественной – высочайшей добродетели христианина.

Однажды мы возвращались вдвоем на его машине из села Алексина, и, проезжая Митино по МКАД, отец Алексий указал на едва заметный силуэт колокольни из красного кирпича: «Это – храм села Рождествено!» Знал ли он тогда, что будет служить в нем и восстанавливать его?

18 июля 1991 года, в день памяти преподобного Сергия, отец Алексий принял участие в нашем первом крестном ходе из села Воздвиженского в село Радонеж. Тогда храм Преображения еще был музеем, и молебен с акафистом и водосвятием совершался нами на паперти храма. Запомнилось сияющее лицо отца Алексия, когда он окроплял всех освященной водой. Впоследствии этот крестный ход стал традиционным. На следующий, юбилейный год 600-летия преподобного Сергия, отец Алексий организовал собственный крестный ход – пешее паломничество рождественских прихожан от станции Тайнинская в Лавру. Для перехода потребовалось три дня. Одну ночь останавливались в Пушкинском храме святителя Николая, а вторую у нас. Вечерние и утренние молитвы, молебен в храме служили мы с отцом Алексием. Наутро паломники добрались до обители Преподобного, приложились к мощам, а праздничная служба была во временном храме бывшего Вифанского монастыря у отца Филарета. Это путешествие сплотило духовных чад батюшки и наверняка запомнилось на всю жизнь.

Общительность, доброжелательность и энергия отца Алексия сделали его другом многих и многих людей. Моя семья ему обязана тем, что в роддоме, где он прежде работал, родились наша старшая дочь и племянник.

Помню, как отец Алексий исполнял под гитару духовные канты и песни на стихи, собранные и написанные отцом Романом. Впервые я услышал их на именинах матушки Нины Фоминой. Это была толстая тетрадка, тогда они еще не делали аудиозаписей.

В дальнейшем мы встречались очень редко, так как труды по восстановлению наших храмов не располагали к поездкам. Но нас объединяли общие друзья, которые и сообщали последние новости. Лишь незадолго до гибели отца Алексия, переходя Ярославское шоссе, заметил его в автомашине, и он, приветствуя меня, кивнул головой.

Вскоре одна из знакомых попросила меня освятить ее квартиру в Митине. Когда я на следующий день приехал и совершил чин освящения нового дома, она рассказала, что долго ждала отца Алексия, но уже отчаялась и попросила приехать меня, так как батюшка очень загружен. Тотчас она с восторгом рассказала о состоявшемся накануне празднике святых жен-мироносиц в Рождествено, где после духовного пения, за братской трапезой отец Алексий сказал много хороших слов в адрес своих прихожан.

По возвращении домой телефонный звонок известил, что тем же утром всеми любимый отец Алексий с отцом Романом трагически погибли. Я подумал, что, наверное, мне и было поручено в тот день довершить то, чего не успел исполнить батюшка.

Весть о кончине казалась неправдоподобной. Смерть невозможно было приложить к тому, кто так любил жизнь, был полон сил, энергии, планов, был наполнен радостью и любовью. Почему взят из жизни тот, кто весь был полон жизни? На этот недоуменный вопрос ответил его духовник: «Мы все любили его, но взял его Тот, Кто любит больше нас».

Лишь после отпевания, на поминках, для меня открылась тайна того, почему отец Алексий оставил любимую им профессию детского врача, ведь он был талантливым, внимательным и знающим доктором. С близкими родственниками он поделился главной тяготой души: «Порой как врач все делаешь, чтобы спасти малыша, но он все равно умирает. Не все в руках человеческих, все в руках Божиих!» Именно это сознание привело его к принятию священного сана, чтобы молитвой ко Господу помогать тем, кому никто не может помочь.

### Протоиерей Сергий Николаев. Жизнь с песней

Наше знакомство с отцом Алексием началось с того, что мы с моей супругой познакомились с его будущей супругой и впоследствии матушкой Ириной, когда ей, наверное, было всего лет двадцать – у нас были общие знакомые.

Когда Лене, моей жене, пришло время рожать, духовник благословил ее обратиться к одному врачу – Леше Грачеву, который работал в роддоме. И отрекомендовал его как очень хорошего и заботливого врача. Собственно говоря, первой с ним очно познакомилась моя супруга, тогда еще не матушка. Помню, что она мне звонила из роддома и говорила, как хорошо ей здесь, потому что Леша – врач очень заботливый, он пускает ее в свой кабинет позвонить домой, все время заходит в палату, и ей здесь очень спокойно.

Наша первая встреча с ним была такая: я забирал из роддома своего новорожденного сына, и Лена сказала, что Лешу батюшка благословил поступать в семинарию. Собственно, это был, может быть, последний ребенок, которого он принимал. Накануне он уже сбрил бороду. Он носил до этого по христианскому обычаю бороду, а все семинаристы у нас бритые, поэтому в тот день, когда я забирал своего Сергея, он пришел на работу бритым. И когда мы садились в машину, Лена показала мне на здание роддома и сказала: «Вот там, на третьем этаже, Леша на нас смотрит». Впоследствии очень часто отец Алексий вспоминал: «А помнишь, как мы с тобой встретились? Ты тогда Серегу своего в машину укладывал, потом помигал мне фарами, а я тебя благословил троеперстием». Перекрестил нас, и мы поехали.

А потом я как-то первого сентября ехал со своей дочерью Настей в Троице-Сергиеву Лавру и в электричке увидел Иру Грачеву, которая тоже была со своей Настей. Она сказала, что в этот день будет молебен у преподобного Сергия, и все семинаристы, а Алексей поступил, пойдут строем на этот молебен, и она тоже хочет посмотреть. Мы с Настей присоединились и видели, как строем шли в форменных кителях семинаристы. Я спросил: «Какой он?», – а она говорит: «Да муж мой такой вот маленький», – имея в виду, что он незаметный. Но когда шла эта шеренга семинаристов, я обратил внимание на одного человека, который, мне кажется, шел даже как бы подплясывая, такой у него был радостный вид. И она сказала: «Вот, это мой муж и есть». Так получилось, что второй раз я его тоже видел издалека.

Через некоторое время я услышал, что Леша Грачев рукоположен во диаконы, потом стал священником, продолжая учиться в семинарии. И вот тут мы уже стали встречаться – обычно на освящении квартир или у кого-то из близких. Он пригласил как-то освящать квартиру свою, и там были лаврские священники, чада нашего духовника, и другие люди, прихожане. Потом мы встречались на чьих-то именинах, он появлялся у отца Геннадия, у которого была очень гостеприимная семья.

Время от времени мы виделись с отцом Алексием, но особенной дружбы, особенных теплых контактов у нас не было. Я видел, что он хотел бы сблизиться с нашим кругом друзей и чад нашего духовника. Мы сами очень любили и ценили наше общество и чувствовали, что, найдя друг друга, приобрели огромное сокровище. Думаю, что отец Алексий, благодаря своей тонкой натуре, ценил, может быть, это больше, чем в то время я.

Мы как-то обменялись телефонами, вспомнили и о том, что мы с его матушкой когда-то были знакомы. Но все разговоры, встречи были мимоходом, потому что народу, когда мы собирались, приходило всегда довольно много, было с кем общаться.

Близко мы с ним сошлись после одного случая, в общем-то, довольно для него характерного. Однажды вечером раздался звонок, и я услышал голос отца Алексия: «Ты что делаешь?» Я как раз в то время размышлял о том, как мне перевезти к себе холодильник, который удалось купить по случаю. Я сказал ему: «Думаю, как холодильник перевезти». Он говорит: «А что тут думать! Перевезем на моей "четверке". Сейчас я приеду». И вот он немедленно прилетел, и мы быстро привезли этот холодильник ко мне домой, установили. Сели ужинать, и в это время раздался телефонный звонок– звонил из Лондона Сергей Федоров, иконописец. И это были радостные дни Светлой седмицы. И Сергей говорит: «Христос воскресе! Что ты сейчас делаешь?» И когда я сказал, что мы с отцом Алексием, Сергей попросил: «Пожалуйста, вставь пленку в магнитофон, и прошу тебя – записывай все, что вы будете говорить и петь. Вы петь будете?» Отец Алексий услышал и говорит: «Конечно будем!».

Сережа жил тогда очень одиноко, никаких знакомых там не было и он очень тосковал по России. И тогда мы с отцом Алексием в первый раз попробовали петь вдвоем. Вставили пленку, поздравили, произнесли тосты, записали Сереже поздравления со Светлым Христовым Воскресением, пропели «Христос воскресе!». Потом стали петь разные песни – духовные, русские народные. Меня поразило то, что отец Алексий, при его необыкновенной музыкальности предоставлял мне возможность петь каким угодно голосом, а сам под меня подстраивал свои партии подголосков. Получилась очень интересная импровизация – такая необычная, и нам самим было очень весело. Впоследствии Сережа Федоров рассказывал, что он слушал эту пленку, которую мы переслали ему, каждый день. И Сережа был, видимо, настолько тронут, что прислал мне из Лондона в подарок японскую гитару, которая, конечно, совершенно не соответствовала моему умению играть на этом инструменте.

С этого вечера мы с отцом Алексием необыкновенно сдружились, и он стал для меня чуть ли не лучшим другом, хотя мне трудно как-то разделять его – и отца Геннадия, и отца Романа. Он был необыкновенно приветливым человеком, необыкновенно веселым, и я чувствовал, что эта его приветливость – не просто свойство характера, это и некий христианский труд, это – желание доставить человеку приятное.

Вообще, кстати, вот это – сделать человеку приятное – было для него обычным делом. Помню, я ему говорю: «Ты знаешь, отец Николай Парусников лежит в больнице, у него с сердцем плохо». Он сразу откликается: «О, давай к нему съездим, ему будет приятно». Это его обычные слова – ему будет приятно. «Давай съездим, возьмем с собой гитару, споем ему что-нибудь, дадим ему денежек немножко».

Кстати, помню, когда отцу Николаю уже сделали операцию на сердце и он был в каком-то санатории для сердечников, мы, взяв гитару, приехали его навестить. И отец Николай сказал, что нас просят устроить концерт. После ужина в актовом зале соберутся выздоравливающие. Мы вначале попели в палате у отца Николая, а потом нам сказали, что нас уже ожидают, там было человек семьдесят-восемьдесят. Мы пели песни отца Романа, отца Иосифа. Вначале я спросил: «Что вы хотите, чтобы мы вам спели – духовные песни, или романсы, или, может, русские народные?» Кто-то сказал – романсы, но его тут же прервали: это мы, мол, и так услышим, пойте духовные песни. И вот отец Алексий играл на гитаре и мы с ним пели на два голоса. Там стояло фортепиано, отец Николай подыгрывал на фортепиано, и получился очень интересный концерт. Мы после каждой песни что-то объясняли, рассказывали. Выздоравливающие сказали, что такого концерта никогда не слышали и просили нас приезжать еще.

Без отца Алексия, конечно, это было бы немыслимо. Потому что он, именно он мог организовать, сплотить людей, настроить всех на праздничный лад. Любовь отца Алексия к людям – главная его черта. Он говорил, что действительно полюбил всех людей. Я никогда не слышал, чтобы он кого-то осуждал. Если при нем осуждали, он сразу замыкался, останавливал и говорил: «Так, ну все, ладно, сейчас мы тут отдыхаем, поэтому давайте лучше о другом», – причем не осуждал осуждавших, вот что интересно.

Я даже в Митино переселился благодаря отцу Алексию. Когда наша квартира стала для нас маленькой, мы начали искали себе жилье, присматривали квартиры в Бутове, в Марьине, но отец Алексий сказал: «Да что ты, переезжай в Митино! Я вот буду жить в Митине». Тогда он был назначен настоятелем храма Рождества Христова в Митине. Помню, что когда я переехал, у него уже был телефон, а у меня нет. Он говорит: «А что, мы сейчас сделаем радиотелефон, я тебе принесу трубку, и ты будешь звонить как бы с моего номера». Его желание помочь доходило до всяких фантазий, которые порой не могли быть выполнены. Просто он всегда стремился оказать человеку какую-то услугу.

Мне хочется вспомнить, что мы с ним часто путешествовали во время отпуска, когда хотелось отдохнуть, побыть в тишине. В течение двух-трех недель мы находились вдвоем. И удивительно, что у нас никогда не было ни одного конфликта, никогда. Несмотря на то, что я мог быть иной раз чем-то недоволен, отец Алексий всегда был настроен на другого человека, он всегда себя ставил на второе место, на третье, на последнее. Это опять-таки характеризует его не просто как человека с хорошим характером, но – и я это видел – за этим стоял определенный труд, который, в общем-то, должен совершать, но совершает далеко не каждый христианин. Реальная, деятельная любовь, смирение перед другим человеком именно сейчас, в конкретной ситуации. Ведь как часто бывает – мы о смирении и помним, и можем рассуждать, и можем научить других, и знаем, как нужно смиряться в каких ситуациях, можем привести какие-нибудь случаи из Отечника, но когда наступает некая ситуация, мы оказываемся к ней не готовы и решаем, что смиримся в следующий раз. А отец Алексий – он как раз в любой ситуации, по опыту моего общения с ним, умел это делать и делал всегда.

Отец Алексий очень любил церковную жизнь – службу, церковное пение. Я помню, как он приглашал меня послужить у него в храме. Прихожу, облачаюсь и спрашиваю: «Ну, а ты что не облачаешься?» – «Ты знаешь, – говорит, – ты служи, а я пойду порегентую». Я говорю: «Мы же собирались вместе послужить, вместе постоять у престола, какая радость братского христианского единения – вместе причаститься!» Он говорит: «Причастимся, я потом приду. Ты служи, тебя здесь все любят. Ты ведь знаешь, я до смерти люблю регентовать!».

Нас объединяло многое: то, что мы – священники, что у нас по трое детей, что у нас старшие девчонки ровесницы – и обе Насти, и общие знакомые, общие интересы, примерно одинаковое воспитание, любовь к литературе, к музыке. Конечно, он был более музыкально образованным человеком. Нас объединяла любовь к церковному и то, что мы оба были настоятелями храмов Рождества Христова. Мы с радостью об этом узнали и стали считать наши храмы как бы «побратимами». Наши клиросные очень сдружились. Они всегда приезжали к нам из Москвы на Тихонов день и пели у нас раннюю Литургию, что было очень радостно. Все наслаждались их особым «митинским» строем. Объединяло нас и то, что, хотя и в разные годы, рукополагались мы в священники на Лазареву субботу. И помню, как они приезжали к нам на Мариино стояние всем клиросом, и отец Алексий читал канон Андрея Критского. У нас осталась даже видеозапись – очень трогательная. Атмосфера, которую они создавали своим духовным пением и чтением, конечно, была очень достойная и для нас назидательная.

Помню, как проявлялось желание отца Алексия утешить человека в его печали. Однажды он мне позвонил и говорит: «Ты знаешь, нашего бывшего префекта, который нам как-то помог, сняли, или с ним что-то случилось, – короче говоря, его на этой должности больше нет, и он унывает. Вот я, – говорит, – пригласил его с женой домой. Приходи, давай попоем – ему будет приятно, утешим человека». И вот отец Алексий, будучи человеком очень занятым, нашел время для того, чтобы оказать человеку, от которого уже ничего по мирским понятиям больше не зависело, такую любовь.

Когда я приходил к нему домой, он обязательно мне что-нибудь дарил. Как-то раз, помню, я пришел по какому-то делу буквально на одну минуту и увидел, что у него отец Роман. Я собрался уходить, а он не хотел меня так отпускать и, поискав глазами, что мне подарить, стал складывать в мешок сервиз. Выгребает из серванта сервиз со словами: «Вот, отец Сергий, сервиз – возьми, отличный!» Я говорю: «Да зачем мне сервиз?» – «Да нет, ты же переехал только что, у тебя нет, я тебя умоляю – возьми!» Ира – она матушка такая тихая, всегда скромная, никогда не вмешивалась ни во что. Но на этот раз она сложила руки на груди: «Отец Алексий, умоляю, не трогай этот сервиз, его нам родители на свадьбу подарили! Они обидятся!» А он говорит: «Ну, ничего, подумаешь, ерунда. Я хочу отцу Сергию сделать подарок». Я говорю: «Отец Алексий, ты прости, но этот сервиз я у тебя не возьму, ни за что не возьму». Ира мне говорит: «Батюшка, ведь четвертый уже отдал. У нас вообще чай пить не из чего».

Или помню такой случай. Я простудился и долго не мог выздороветь, хотя был на ногах, служил. Как-то пожаловался отцу Алексию, что у меня слабость, а он говорит: «Знаешь что – сделай-ка ты рентген». Я сделал рентген, и у меня обнаружили вялотекущее воспаление легких и назначили колоть антибиотик. В моем подъезде живет медсестра Валя, я к ней обратился, и она охотно согласилась делать эти уколы. Отец Алексий звонил мне тогда по несколько раз в день, интересовался, как дела. Вот он звонит и спрашивает: «Ну как?» Я говорю: «У меня воспаление легких и назначили такое-то лекарство. Валя мне уже делает уколы». – «Какая Валя?» – «Ну, медсестра у меня живет в подъезде». Он возмутился: «Какая медсестра? Как ты мог? Я тебе буду делать. Какая может быть Валя, когда у тебя есть кум-врач! Я сейчас к тебе приеду».

Потом мне матушка Ирина рассказала, почему он стал врачом-неонатологом, то есть доктором, который смотрит за новорожденными первые восемнадцать дней жизни младенцев. Бывает, что дети рождаются в критическом состоянии и нужно очень быстро принимать какие-то решения. Отец Алексий обладал острым умом и очень быстрой реакцией во всем. Когда было затруднение, как поступить с младенцем, его всегда вызывали, несмотря на то, что он был молодым врачом. Например, нужно было делать уколы в вену, в сосуд на голове младенцу-новорожденному; это дело очень серьезное, и не каждый врач мог на это решиться.

Но отец Алексий был настолько уверен в своих силах, что брался за это…

Он в первый раз приехал делать укол с чемоданом для треб, куда можно сложить необходимое облачение, таким интересным, что я этот чемодан похвалил. Он говорит: «Мне его брат Миша из Америки привез. Нравится? Вот и забирай его себе!» И заставил меня взять, я никак не мог отказаться. Он говорил: «Ты что, решил меня обидеть? Я хочу сделать тебе приятное. Все, этот чемодан твой». И на следующий день приехал ко мне уже с таким маленьким, видавшим виды медицинским саквояжем.

Отец Алексий звонил мне каждый день. Для него было интересно, как прошла служба, сколько было людей, что вообще произошло на приходе, какую говорил проповедь, о чем. Человек, который не с детства, а уже в зрелом возрасте вошел в церковную жизнь, ее необыкновенно полюбил и, если можно так выразиться, стал в ней тоже высококвалифицированным специалистом. Каким он был медиком, таким же стал и священником. Свидетельство тому – духовные чада отца Алексия, которые до сих пор его не могут забыть и не забудут, конечно, никогда, потому что он свои прекрасные душевные качества и таланты положил на церковный алтарь. Я думаю, что они здесь у него особенно расцвели, особенно стали полезными людям и принесли большой плод.

Хочется вспомнить его последний приезд в мой приход, это было в 1998 году на день Обрезания Господня и память Василия Великого. Он позвонил мне и попросил разрешения денечек или два пожить на приходе, чтобы подготовиться к сессии. Дело в том, что дома у него не умолкал телефон – когда бы я ни пришел к нему, телефон звонил не переставая. То он давал какие-то советы, какие-то номера телефонов, кого-то с кем-то связывал, то, как обычно, звонили по поводу чьих-то родин, устройства в роддом и так далее.

И вот отец Алексий приехал. Несмотря на то что мы с ним постоянно общались, мы не могли наговориться, и он, конечно, не занимался вечером. Утром я спрашиваю: «Ну что, будешь заниматься?» Конечно, он пошел со мной на службу, не мог не пойти на службу. Отслужили, потом пообедали. День был такой прекрасный – Новый Год, Обрезание Господне – прекрасный, солнечный, морозный день. Скрипел снег, когда мы гуляли рядом с храмом. И я чувствую, что настроение у него праздничное, как-то не до занятий. Людей на службе было немного, все сразу разъехались, и мы остались с ним вдвоем на приходе. И почему-то хотелось праздника и хотелось, наверное, попеть, а петь было не для кого. И у меня тогда возникла мысль позвонить оператору, который снимал для православного Павлово-Посадского телевидения передачу, выходившую еженедельно. Я позвонил и сказал: «Юра, у меня отец Алексий Грачев, мы запросто можем сделать сейчас передачу, возьмем и споем несколько песен, а ты их запишешь, и будет праздничная, новогодняя и рождественская передача. У нас елочка еще стоит в комнате…»

И он мгновенно приехал. Я отцу Алексию ничего не сказал, мы гуляем – и вдруг входит в ворота Юра с камерой.

Мы как раз шли от дверей храма в сторону ворот и на фоне храма он нас сразу стал снимать, а я представил отца Алексия телезрителям.

Отец Алексий произнес поздравления. А в конце сказал, что жизнь у нас не такая, как мы хотим, а такая, какая она есть – мы жизнь не выдумываем, и пожелал всем, чтобы, несмотря ни на какие скорби, ни на какие страдания, этот год был годом радости для всех. Немножко задумался и сказал: «Чтобы этот год был годом радости». А это было за четыре месяца до его гибели.

И после этого мы сели с ним за стол с самоваром. Мы пили чай и спели несколько песен, а в результате получилась очень хорошая передача. И я знаю, что эту передачу или ее часть часто показывали в Павловом Посаде на Святки. Благодаря отцу Алексию она получилась такой искренней, такой праздничной, не длинной и не короткой, а такой, как надо.

Вспоминается еще один эпизод – у игумена Филарета, которого отправили учиться в Сербию, в Белград на богословский факультет. И после того как он вернулся, мы с отцом Алексием приехали к нему на именины в Лавру. Мы поздравили отца Филарета, и я чувствую, что отец Алексий уже проявляет нетерпение: «Ну, давай что-нибудь споем, ну давай! Чего будем петь?» Я говорю: «Да подожди, отец Алексий, немножко закусим, еще споем, подожди». Он говорит: «Ну, давай споем! Споем хотя бы тропарь святому праведному Филарету Милостивому».

Мне это напоминает то, что принято у поющих народов, например, у грузин, или у русского народа, когда его можно было еще назвать поющим поголовно, – я такое видел в детстве в деревне, когда люди, собираясь вместе на какой-нибудь праздник, буквально после первого бокала с ходу начинали петь. И для них главное в застолье было именно пение и общение, пели бесконечное количество песен, их знали все, и пели все, кто сидел за столом. Такое же отношение к пению я увидел у отца Алексия, хотя человек он был вполне современный.

Мы спели тропарь, потом спели еще что-то. Отец Филарет, конечно, очень скучал в Сербии по России, и, приехав, много рассказывал о жизни там, сравнивая с жизнью здесь – духовной и церковной, прежде всего. После первого же песнопения он очень серьезно произнес: «Знайте, что если бы вы так вот спели бы там, то вас бы через всю Югославию на руках пронесли. Там такого, как у нас, давно нет». И опять-таки, для того чтобы так петь, нужен инициатор, запевала. Вот таким запевалой и заводилой был отец Алексий.

Он настолько любил друзей, что дружба для него была превыше всего. Для друзей ему было ничего не жалко. Он вообще мог отдать человеку все, что имел. Как-то он рассказал мне, что в Рождественские дни решил поздравить врачей из машины «скорой помощи», отъезжавшей от его дома, и отдал им всю свою зарплату. Матушка Ирина тогда сказала: «Ну, это в духе отца Алексия».

Надо сказать, и духовник это тоже отмечал, – отец Алексий очень любил и свою матушку, и свою семью, необыкновенно. Никогда не было никаких жалоб, никаких неудовольствий.

Вообще надо сказать, что отца Алексия прежде всего отличало благородство – во всех поступках, в мыслях. Он никогда не говорил о людях плохо, а наоборот, оценивая поступок какого-то человека, выставлял его в гораздо лучшем, более возвышенном свете. Даже просто никакой поступок он представлял как поступок благородный, потому что у него самого была такая возвышенная натура.

Конечно, с их гибелью для меня ушел целый мир. И очень многие люди ощущают эту потерю. К счастью, остались записи, которые они сделали с отцом Романом. И песни эти живут, кассеты покупают до сих пор, песни их находят все новых и новых слушателей.

У отца Алексия и отца Романа был уже достаточный опыт общения с людьми и знаний до того как они стали священниками. Конечно, их таланты, которые особенно ярко засверкали, когда они стали церковными людьми, священнослужителями, очень помогли многим людям в приобретении веры, в укреплении веры. Они помогли понять, что жизнь церковная и жизнь верующего человека, духовная жизнь может быть очень интересной, может быть очень радостной, может быть очень праздничной, несмотря на скорби. Как относились к этой жизни отец Роман и отец Алексий? Можно сказать, что они всю свою жизнь прошли с песней и с радостью. Жизнь с песней! И очень многих людей они этой радостью заразили.

Они оба имели самобытный ум. Церковный человек – он отличается, в частности, тем, что у него достаточно самобытное мышление. А люди большие, талантливые, как отец Алексий и отец Роман, могли даже обыкновенные вещи видеть совершенно по-другому и иметь о них собственное мнение.

К отцу Алексию, наверное, все, кто его знал, относились только с любовью или с почтением. Не было, как мне кажется, людей, которые могли бы относиться к нему с какой-то неприязнью, или недоверием, или как-то отрицательно. Потому что он излучал любовь, у него свойство такое было – излучать любовь. Как солнечные лучи: вот они отошли от солнца, но не знают еще, куда упадут – то ли на землю, то ли на море, то ли на деревья. Так же и отец Алексий, он был полон этой любовью, и это ощущал каждый, кто с ним сталкивался. Воспоминания о нем всегда светлые, потому что, вспоминая, мы продолжаем чувствовать эту любовь.

Я знаю людей, которые говорили, что у них перевернулось отношение к Церкви, они пришли к вере, потому что встретились с отцом Алексием, с отцом Романом. Один человек, услышав их пение, сказал: «Вы знаете, не надо никаких проповедей в защиту Православия, больше ничего не надо. Вот песня, которая делает человека сторонником Православия».

Наша дружба была настолько счастливой, что, мне кажется, Сам Господь дал нам ее.

### Священник Николай Булгаков. Он горел!

В советские годы, в середине 1980-х, когда и в самой смелой фантазии невозможно было себе представить, что вскоре один за другим будут открываться старые, а тем более строиться новые храмы, в село Алексино приезжали на службу верующие люди, сами пели, читали. Здесь шла уставная служба, даже кафизмы читались полностью, как в монастыре. Добираться туда было нелегко – час сорок пять на электричке с Белорусского вокзала до Партизанской, потом два с половиной километра полем до храма Покрова Божией Матери. Отец Василий Владышевский, настоятель храма, смотрел через окно в подзорную трубу – кто показался там, вдалеке, в поле. Привозили в рюкзачках еду, готовили обед, собирались за длинным столом и, главное, отводили душу в общей православной беседе с батюшкой.

В этот храм приезжал и молодой московский врач-микропедиатр – специалист по первым дням жизни младенца, Алексей Грачев, работавший в московском родильном доме, и многие другие молодые люди, почти все ныне священники.

Как это и допускается по правилам нашей Церкви, Алексей в роддоме сам крестил детей, когда ребенок мог умереть, не дождавшись священника: чтобы не думать, не терять времени, всех мальчиков – Иванами, всех девочек – Мариями.

«У меня, – говорил он, – много крестников – детей, которых я крестил в разные годы моей практики. Некоторых буквально в последнюю секунду, перед самым последним вздохом. У меня была с собой святая вода. Я почти каждой маме потом сказал, что ее ребенок крещен, с таким-то именем, она имеет возможность церковно молиться за него, поминать его в храме. Конечно, для матери это утешение. А некоторые даже не знают, что ребенок у них крещеный. Главное, Господь знает. Это милость Божья, что Господь сподобил их окрестить. Я чувствую, что это мне помогает в жизни, по молитвам этих детей Господь меня хранит. В этом тоже есть некий перст Божий. Может быть, благодаря их молитвам Господь и призвал меня в сан священства».

Алексей был рукоположен одним из первых, в Благовещение, которое в 1990 году совпало с Лазаревой субботой, и стал служить в храме Рождества Богородицы в Крылатском, где перед этим отец Василий Владышевский служил на паперти полуразрушенного храма первый молебен.

В конце этого же года мне предложили редактировать православный журнал «Русская семья». Я стал готовить номера и решил, что из номера в номер в нем будут публиковаться беседы врача-священника Алексия Грачева «Когда болеют дети». Сказал ему о журнале, об этой идее, а он: «Поезжай в Лавру, к отцу Кириллу за благословением».

Научил меня, как, когда, куда войти, и я поехал. Страшно было, конечно. Во время всенощного бдения под зимний праздник Святителя Николая вхожу в крошечный алтарь Серафимовского придела в Трапезном храме, где исповедует отец Кирилл, стою ни жив ни мертв и думаю: «Я в Лавре, в алтаре… Выше – только Небо!»

Отец Кирилл благословил меня.

Для первой беседы мы встретились с отцом Алексием 2 июля 1991 года – его семья была на даче, и он смог уделить мне время. И вот из расшифровки этой диктофонной записи я стал составлять беседы врача-священника.

Журнал тогда не получился. Вскоре после этой встречи все и распалось. Но остались от того благословения, от того собирания журнала две книги: «Когда болеют дети» и «Непридуманные рассказы» Л.С. Запариной, рукопись ее мне передали тогда же (прежде эти замечательные рассказы ходили только в православном самиздате). В тот год стала выходить газета «Русский Вестник» (в самую точку! – радовались мы). Теперь еще выходит журнал «Русский дом», во многом с той же идеей, что и «Русская семья». Так что, может быть, и в это вложилось благословение Божие, данное тогда, в праздник святителя Николая, в Троице-Сергиевой Лавре отцом Кириллом.

После того как была смонтирована очередная беседа, которую из нас прямо-таки вытягивала тогдашняя сотрудница «Русского Вестника» Татьяна Кислицына, отцу Алексию нужно еще было найти время, чтобы вместе со мной окончательно ее отредактировать. У батюшки, мягко говоря, времени никогда не было, мы работали и после его вечерней службы, иногда он подвозил меня, чтобы я успел на последний поезд метро, а иногда я шел пешком оставшуюся часть пути среди ночи. У него был очень живой, всегда очень радостный, студенческий тонус, он и жил одно время с семьей у метро «Студенческая». Мы работали как два редактора: вместе искали слова, отец Алексий тоже правил текст, дописывал. Однажды какую-то беседу (кажется, пятую) взялся переписывать заново. Потом, после работы, чтобы немного отдохнуть, он сел за руль, и мы поехали на Москву-реку купаться (каждый раз, проезжая мимо этого места в Успенском, вспоминаю тот наш чудный бросок из города в яркое лето, в воду, на траву).

А Великим постом 1992 года, 4 апреля, была первая служба в Рождествено, близ разраставшегося Митина, в холодном храме Рождества Христова, куда отца Алексия назначили настоятелем. В алтарь принесли кованый семисвечник без лампад, вставили семь свечей. Отец Роман (Тамберг) говорил первую проповедь после Литургии.

Дома у отца Алексия то и дело звонил телефон. Если было что-то серьезное, он тут же полностью уходил в этот вопрос и ронял свое отрывистое: «Так… Так…» – думая только о том, что́ нужно делать и как (делать или не делать – об этом речи не было). Постоянно давал советы родителям малышей.

Как-то по дороге в Алексино я держал диктофон, а он вел машину и наговаривал беседу на очередную тему. А когда меня рукоположили и я уехал в свой приход, мы и вовсе перестали видеться. И все-таки решили продолжать работу.

Когда Андрей Сушков, работавший тогда в «Русском Вестнике», предложил издать опубликованные в газете пять бесед в виде брошюры, мы удивились: да ведь это же только начало книги! Думали даже: издавать, не издавать?.. У отца Алексия была идея – сделать «православного Спока». Он хотел дать все темы по порядку: беременность, роды, кормление… Мыслей, тем для бесед было очень много. Например, о том, как воспитывать и растить так называемых «тяжелых» детей, против родов в воде. Была и тема:

«Смерть в семье». Она осталась в расшифровке тоже не смонтированной – мы говорили об этом во время самой первой нашей встречи, думалось: это еще не скоро, где-то в конце книги будет. Но получилось иначе…

Я считал, что не нужно ждать окончания всей работы для нового издания книги, она и так постоянно переиздается, а будем добавлять новые беседы по мере их готовности. И тогда мы подготовили одну беседу на тему: «Ребенок и пост». (Рабочее название ее было «Не умрут ли дети от поста?», чтобы успокоить взрослых, особенно бабушек.)

И наконец наша самая последняя встреча для работы над этой, шестой, беседой осенью 1997 года.

Мы говорили с ним тогда о многом.

Когда он показывал мне свой храм в Рождествено, отопление с подводной лодки, которое он в нем установил, когда мы лазили с ним на колокольню, с которой открывалось все его приходское хозяйство, я думал: «Горит! Он горит!..» Как свеча.

И вот он провожает меня на машине до станции метро «Тушинская» из своего храма Рождества Христова в Рождествено, я держу диктофон – записываю его последние добавления, вошедшие в шестую беседу, которая вышла уже после 4 мая 1998 года...

Когда его не стало, задумался: как мне теперь все доводить до конца? Ведь он всегда вносил в текст даже на последнем этапе что-то еще. Однажды спросил совета у старца Николая Гурьянова, и он благословил меня заканчивать книгу одному. Бог даст, смогу сделать это.

Ведь книга нужна! Все время вспоминаю на крестинах, на проповедях слова отца Алексия, – дай Бог это записать, издать.

Столько дел – такое удивительное время даровал нам Господь! – кажется, на три, на пять жизней… А жизнь такая короткая.

В день его отпевания, 7 мая, я передал полностью готовую, самую точную, самую полную рукопись книги «Когда болеют дети» наместнику Данилова монастыря, возглавлявшему отпевание (отец Алексий хотел, чтобы книга была опубликована именно там), и она вышла до сорокового дня.

Однажды отец Алексий рассказал: «На последней встрече ко мне подошла одна раба Божия и сказала, что благодаря нашей книге она оставила ребенка, не стала делать аборт». – «Да, – говорю, – может, этот младенец, этот человек потом замолвит словечко за нас, грешных». А он, улыбаясь: «Да, может, он будет тем Лазарем, который, омочив перст в воде, коснется нашего языка и остудит его».

А я еще подивился: как легко он говорит об этом, смеясь, – о наших будущих адских муках.

Дай Бог, не напрасна была эта легкость… Дай Бог, он миновал их, минует навеки! Дай Бог, чтобы ему там было весело и легко, как весело было его поющей душе с Богом, с детьми здесь, на земле.

### Священник Михаил Поляков. «Господи, не посрами!»

С отцом Алексием я познакомился еще совсем мальчиком, в начале 1990-х годов в храме Рождества Пресвятой Богородицы в Крылатском. В 92-м году он стал настоятелем храма Рождества Христова в Митине. Там мы с ним сошлись гораздо ближе. Я попал в храм, когда богослужения проходили уже регулярно. Помнятся зимние службы, как мы нагревали храм «пушкой», потом ее отключали, и совершалось богослужение, – пар шел изо рта. Эти службы были длинными, но усталости не было, и людей всегда тянуло в храм. Вера у отца Алексия была сильная и яркая, и эти богослужения одухотворяли прихожан. Я видел его молитву в алтаре, и люди, которые стояли в храме, тоже ее чувствовали. Вспоминаются слова, которые отец Алексий говорил, когда служились постовые службы, чтение им канона Андрея Критского: вот это сила! Потому что отец Алексий каждое слово, каждое песнопение пропускал через свое сердце. В праздники Воскресения Христова и Рождества Христова совершались у нас крестные ходы, так как храм Христорождественский: празднование продолжалось и за трапезой, как правило, и целый день можно было говорить о Рождестве.

Отец Алексий всегда проповедовал очень грамотно, весело, доходчиво и радостно. И от этого у прихожан возникало удивительное чувство радости. У батюшки был еще один священнический подвиг – это его духовные чада и исповедь. К исповеди он относился очень серьезно и уделял ей много времени. Отец Алексий обладал даром утешения. Нередко можно было видеть людей, которые приходили в храм в слезах, в отчаянии. Вот, смотришь, человек подходит к отцу Алексию на исповедь сгорбленный такой, скрюченный. Отец Алексий по-отечески кладет ему руку на плечо, и человек выпрямляется, после исповеди уже улыбается и отходит умиротворенный и утешенный. Удивительно: какие-то двадцать-тридцать минут – и человек воспрянул духом.

Исповедь длилась порой больше, чем служба. Если всенощное бдение заканчивалось около двадцати часов, то исповедь могла продолжаться до полуночи и позже. В первое время автобусов до храма не было, и отец Алексий старался всех подвезти. Нередко нам, алтарникам, приходилось ездить в багажнике. Все были удивительно счастливы и пели какую-нибудь Херувимскую, или «Господи помилуй» разучивали. И таких рейсов бывало по два и три. Отец Алексий действительно строил церковную общину. В первое время нашему храму дали какой-то участок земли, соток сорок, может быть, и мы два года его обрабатывали, сажали картошку, потом какую-то зелень.

Вспоминаются праздники, особенно Крещение. Рядом с храмом был пруд, и несколько лет нам удавалось там совершать Великое Водоосвящение, вырубая иордань в виде креста, и после того как освящали воду, было погружение в иордань, в крещенскую воду. В первый раз мы, помнится, сделали совсем маленькую иордань, а монахи Троице-Сергиевой Лавры, отец Роман с двумя иеродиаконами, приезжали купаться. На следующий год загорелись и мы этим желанием, потому что, глядя на отцов, которые выходили из иордани, видя, какая радость бывает после этого, естественно, не могли устоять, и на следующий год все погружались. После водоосвящения ставилась купальня с раздевалкой, и множество народа приезжало отовсюду.

Община росла, потому что к отцу Алексию приезжали за утешением, направлением в жизни. Удивительно, что батюшка мог давать наставления, не нарушая внутреннего состояния человека. Отец Алексий умел направлять людей очень бережно и мягко, и они получали утешение и разрешение множества своих проблем.

Он был знающим педиатром, и мне вспоминается один случай. У одной из прихожанок была очень больная дочка, ей было одиннадцать месяцев. Отец Алексий, посоветовавшись с родителями этой девочки, предложил погрузить девочку в иордань. Я присутствовал при этом событии. Надо было видеть взгляд отца Алексия и его лицо, когда он берет эту крошку, перед тем как погрузить, совершает крестное знамение и со словами: «Господи, не посрами», – погружает три раза. Девочка сейчас совершенно здорова, прекрасно учится в школе, играет на фортепьяно. Преподобный Серафим Саровский говорил, что нет святых, потому что нет дерзновения у людей. Мне кажется, отец Алексий имел это дерзновение в молитве и во всем, что он делал.

Отец Алексий был одарен многими талантами. Он имел прекрасный слух, отличный голос, окончил музыкальную школу по классу скрипки. Вспоминаются первые службы, когда отец Алексий и сам иногда пел, он на полиелее брал Октоих и пел на знаменный распев Степенны. Акустика в храме была удивительная, можно было служить практически шепотом, и все было слышно. Отец Алексий любил музыку, и эта музыка как бы вливалась в богослужение. У батюшки пел прекрасный хор. Службы бывали необыкновенными. Помнится, один раз я приехал из Лавры и попал к нам на службу. Я зашел в храм, совершалась всенощная, и я совершенно не почувствовал разницы. В Лавре прекрасные хоры, все прекрасно, но я приехал на свой приход и почувствовал не меньшую благодать.

Отец Алексий был одарен феноменальной памятью и прекрасным даром рассказывать о том, что прочитал и что видел. Вспоминается его проповедь-рассказ, о том, как батюшка первый раз ездил в Иерусалим. Проповедь длилась, наверное, около часа, но создалось такое впечатление, как будто мы побывали в Иерусалиме.

Вспоминается праздник Крещения, и это, наверное, было последнее Крещение, когда мы освящали воду на этом пруду. К нам в храм приехали тогда дорогие гости: Владыка Евгений, ректор Духовной академии и семинарии Троице-Сергиевой Лавры и отец Роман. После погружения был праздничный стол. Удивительно, что это было не просто приемом пищи, а действительно духовной трапезой, духовной сокровищницей. Отец Алексий и отец Роман поздравляли всех с праздником и пели свои песни под гитару. Они друг друга понимали с полуслова и по духу были очень близки. Сейчас много можно слышать о послушании, о незлобии, о любви к врагам. А на приходе в Митине это можно было видеть. Отец Алексий очень вежливо, доброжелательно мог общаться со всеми людьми, которые были на приходе, и показывал своим духовным чадам, как нужно жить в этом мире. Вокруг нас, конечно, мало церковных людей, многие не до конца понимают, что такое Церковь и вообще для чего ходят в храм, но отец Алексий любил всех. Как говорят святые отцы, надо ненавидеть грех, а не самих людей, и отец Алексий очень ярко и живо это показывал.

А еще у него было послушание своему духовнику. Отец Алексий всегда говорил: «Ну, раз архимандрит Алексий благословил, значит так и надо».

Я знаю, что люди, которые общались с отцом Алексием, уже по прошествии тех лет, что минули после смерти батюшки, вспоминая свои исповеди и разговоры с ним, удивляются тому, как батюшка тогда, много лет назад, был прав и как это отражается в их сегодняшней жизни.

Вспоминается такой случай. Я был старшим алтарником и переживал о том, как будет подготовлен алтарь, храм на Пасху, как будет проходить служба. Было много алтарников, и мне, молодому человеку, было непросто находить со всеми общий язык. Возникали разные трудные ситуации, даже накануне праздников: не послушались, чего-то не сделали, то опоздали, то еще что-то. Меня это тяготило, и я всю Пасху в душе это носил, и когда мы уже собирались идти домой, подошел к отцу Алексию и все-таки не выдержал и начал ябедничать на алтарников. На что отец Алексий улыбнулся светло так, обнял меня. «Миш, – говорит, – Христос воскресе!»

Отец Алексий над всеми проблемами стоял на несколько ступенек выше, чем все мы, и поэтому всегда для него эти проблемы казались очень маленькими и незначительными. А мы, грешные, теперь батюшку вспоминаем и учимся жить, как мы и должны, в общем-то, жить.

Пасхальные возгласы «Христос воскресе!» отец Алексий очень любил, и Господь наградил батюшку за его служение: трагическая кончина отца Алексия произошла на Пасху, отпевание было пасхальным чином, и последние возгласы, которые мы вместе с ним могли произносить, были: «Христос воскресе!» – «Воистину воскресе!»

### Священник Антоний Малов. Всегда радуйтесь!

С отцом Алексием я познакомился в 1988 году, когда по благословению духовника встретился с ним в 27-м роддоме, чтобы проконсультировать перед родами жену. Тогда он, врач Алеша, работал там в блоке интенсивной терапии. Он предложил моей матушке рожать под его присмотром, что и было сделано. Роды оказались тяжелыми и длились долго, сына, находившегося на грани жизни и смерти, спасли, Господь принял слезы и молитвы и благословил сыну жить. Это благословение совершилось руками Алексея и благодаря бессонной неделе его дежурств. Все это время своих детей он не видел, потому что дневал и ночевал в роддоме. Тогда меня потрясла жертвенность Алексея, жертвенность, свойственная православным людям, но редко в такой степени самоотдачи. Впоследствии, в других обстоятельствах, отец Алексий был столь же самоотвержен в служении ближнему.

Помню первую машину отца Алексия, «Запорожец» салатного цвета, который, как и его православный хозяин, тоже стал как бы православным «железным рабочим конем» – столько добрых дел было совершено вначале на нем, а потом и на других машинах. Отец Алексий любил быструю езду, но был внимательным водителем. Известие о том, что он и отец Роман насмерть разбились в автомобиле утром на пустой проселочной дороге душа отказывалась принимать. Меня охватило уныние, какая-то безысходная скорбь, мучил вопрос: почему они? Ответа не было и нет, потому что неисповедимы пути Господни. Лишь молитва утешает и связует нас с их душами.

Вспоминаются встречи, эпизоды, короткие разговоры с отцом Алексием.

Когда я стал священником и прослужил всего несколько недель, мы встретились с ним (он уже учился в семинарии) в Москве. Были первые дни Пятидесятницы, стояла солнечная весенняя погода. Купив мороженое, мы сели в сквере на лавочку. Алексей смотрел на меня другими глазами – перед ним был священник. Он жадно расспрашивал: «Ну, рассказывай, какой приход? Как служишь? Как вообще быть священником, что в тебе происходит?» Он ловил каждое слово, переспрашивал, переживал и удивлялся, поскольку сам в душе уже горел, жаждал, стремился к священству.

Желание помочь человеку в жизни мирской преобразовалось в священнике Алексии в такую же пастырскую отдачу себя людям. В недолгие годы своего священства он был действительно на своем месте, приводя ко Христу сотни людей. Его без всякого преувеличения можно именовать добрым пастырем. Апостольское «всегда радуйтесь» – это отец Алексий. Его духовный импульс, зажигательная проповедь, его с отцом Романом канты и песни, даже общение с ним во время праздничных застолий, его тосты – до сих пор все это умиротворяет и утешает. Да и вообще душа просто радуется, когда вспоминаешь об отце Алексии.

Достоинство отца Алексия заключалось в том, что он принимал боль, беду, радость всякого человека по-христиански участливо, терпеливо и обязательно с утешением; говорил о людях лишь доброе, а дела, события, явления, пусть даже горькие, оценивал не с унынием, а с каким-то оптимизмом, имевшим крепкое основание в грядущей вечной жизни.

### Священник Андрей Ежов. Исповедь – начало духовной жизни

Я познакомился с отцом Алексием в 1990-м году. В 1989-м пришел из армии и увидел, что все уважаемые мною люди – в церкви. Спустя год я оказался на приходе в селе Алексино, где священником был отец Василий Владышевский. Зимой в то время там оставались жить две бабушки. Этот храм я топил, и туда из Москвы приезжали люди, желающие внимательного духовного окормления. Из этой глухой деревни до ближайшей станции надо было идти через поля несколько километров.

Под Новый год у отца Василия была такая традиция – мы служили службу на 1 января Илье Муромцу и мученику Вонифатию. Служили, чтобы от празднования мирского несколько отдалиться, и многие люди приезжали туда как раз 31 числа помолиться. И вот там-то я и познакомился с отцом Алексием, тогда он был молодым священником. Он тоже приезжал к отцу Василию, на этот приход ездил еще раньше к отцу Владимиру Шибаеву. Появлялся он очень редко – мы виделись, может быть, всего несколько раз в год, приезжал обычно к службе и уходил с отцом Василием в алтарь или после службы шел гулять – была такая традиция долгих прогулок с отцом Василием. Если были какие-то особые проблемы – отец Василий времени не жалел. Отец Алексий, безусловно, почитал отца Василия огромным авторитетом, приезжал из Москвы, имея возможность окормляться и в Лавре, и у опытных московских духовников.

Самое яркое воспоминание той поры. Когда под Новый год мы собирались в глуши и сидели голодные, приезжал отец Алексий на своей замечательной машине, тогда у него была «четверка». В эту машину набивалось помногу народа, но она всех как-то везла, и, может быть, ей передавались свойственные батюшке необычайная живость, энергия.

Под Новый год он приехал в эту глухомань. Как он через сугробы пробрался? Привез с собой какую-то особую радость, привез продукты, – он по дороге, видно, покупал все подряд, чтобы нас, одиноких «сидельцев», утешить. И все это мы воспринимали как праздник, совершенно непонятно откуда взявшийся. Сеять вокруг себя какое-то оживление было свойством характера отца Алексия. Но, с другой стороны, когда он стал служить, посвятил свою жизнь Церкви, эта живость приобрела совершенно особую окраску –это была радость и уверенность о том, что Бог любит нас и у нас есть надежда. Впоследствии несколько раз он приезжал в Алексино, тогда мы уже узнали, что у него хороший голос и он хорошо поет.

Более близко мне с батюшкой удалось общаться, когда я получил благословение от отца Василия готовиться к рукоположению в Москве. Это был 93-й или 92-й год. Отца Алексия назначили на приход в Митино. А Митино тогда лишь начинало строиться. Народ заселили только в первый микрорайон, и храм Рождества Христова прихода практически не имел. Но ездили духовные чада отца Алексия, в основном, из Крылатского. Кое-кто из Рождествено ходил, и из Митина тоже народ Божий потихонечку подтягивался.

Итак, разрушенный храм, холод, зима заканчивалась, когда состоялось освящение этого храма. Мы с женой приехали на следующую службу после освящения и больше уже оттуда никуда не уезжали два года. Вначале из немногих людей моя жена составила народный клирос, обучала их пению.

Начались богослужения. Холод, конечно, был страшный, нам с батюшкой даже сшили специальные какие-то пуховые безрукавки, чтобы можно было под облачения их надевать. Начали служить с Божией помощью.

К службе у батюшки отношение было особое. Для него была характерна любовь к красоте в Церкви. Он вообще был человек с ярким эстетическим чувством. Батюшка в церкви любил все, что связано с ее традициями, – архитектуру, звон, особую одежду, какие-то особенности быта, даже питание, особое общение, ну, и, конечно, пение. Все это вызывало в его душе особый отклик.

И вот в храме без окон, без дверей, где перед службой работали какие-то «воздушные пушки», чтобы хоть немного нагреть воздух, проводилось строгое уставное богослужение. Пение было простое, но очень аккуратное; молитвенное стояние священнослужителей, прихожан. Никакой торопливости, внимание ко всем мелочам – все вместе создавало впечатление удивительное.

Проповеди отец Алексий говорил иногда по несколько часов. Служба затягивалась, но слушать можно было легко. Потому что это было, во-первых, очень искренне, во-вторых, очень интересно, познавательно. Батюшка говорил долго, но освещал тему проповеди всесторонне, подробно. Может быть, без привычки слушать кому-то было и тяжело, но постепенно эти длинные проповеди полюбили все.

Но прежде всего, – внимание к духовной жизни, прежде всего – исповедь. Об исповеди у батюшки вообще особый разговор, он, можно сказать, учил людей исповедоваться. Он говорил: «Я начинаю с исповеди, будем исповедоваться, с этого мы начинаем». Исповедовал он, практически, все время – до богослужения, на кафизмах, во время чтения канонов тоже выходил, если была нужда у людей, после богослужения задерживался в храме очень поздно. К нему приезжали издалека, в Митино ходили тогда два автобуса, и то очень редко. И он исповедовал, исповедовал и исповедовал: утром – до службы, даже в начале Литургии во время антифонов поисповедовал. То есть, исповедь – как начало духовной жизни. Это – его собственные слова, может быть, не дословно, но он об этом говорил и мне, и другим людям.

И правоту отца Алексия время подтвердило: действительно, это было начало правильное. И так, в такой внешней красоте богослужения, можно было потихоньку проникнуться и внутренней, нетленной красотой жизни с Богом. Вот эта красота, переполнявшая в какие-то моменты отца Алексия, была очень заразительна.

Надо сказать, что со временем, получив назначение в Митино и послужив там некоторое время, отец Алексий значительно утих, если можно так сказать, хотя не знавшие его ранее люди продолжали удивляться его энергии, живости, но, как мне кажется, он становился тише. И его живость, энергичность стала приобретать какой-то более глубокий характер тихой радости.

Вспоминаю обстоятельства рождения своей первой дочери. Я тогда проходил послушание в Елоховском соборе после рукоположения, служил там диаконом. Был пост. Мне сообщили, что у меня родилась дочь, и мы поехали в роддом, естественно, на машине отца Алексия. Приехали мы, забрали матушку. По дороге отец Алексий все купил, устроил нам праздник. Я ему сказал, что испытываю какое-то особое чувство – что моя жизнь состоялась, наполнилась. А батюшка мне говорит: «Знаешь, отец, я после рождения своей дочери чувствовал то же самое».

Тогда жить было негде, поселились у знакомых, в какой-то старой квартире. Маленькая комнатка, стол, ребенок там же. Мы стоим с шампанским в руках, молодые, голодные, но бесконечно счастливые.

Молиться с батюшкой было спокойно, хорошо, о времени как-то забывалось. В том, как он служил, не было театральности, но в то же время не было и флегматичности, этих двух крайностей.

По отношению к отцам, с которыми батюшка служил, он проявлял настоящую братскую заботу. Переживал за них. Может быть, не всегда это внешне показывал, думая об их пользе. Он принимал близко к сердцу их ошибки, старался покрыть все любовью и своими трудами, своим вниманием восполнить какие-то их недостатки.

Шло время, и отец Алексий, конечно, не остался незамеченным православной паствой, к нему приезжали люди, друзья привозили друзей, коллег по работе. Надо сказать, что личный опыт его жизни тоже привлек к Церкви многих. Приезжали его одноклассники, знакомые, сослуживцы, коллеги, привозили своих друзей, учеников. Буквально каждый год, собираясь на праздники, можно было заметить, что людей все больше.

Количество детей росло, а надо сказать, что к детям у отца Алексия вообще было особое отношение. Он мог ничего не говорить, просто присутствовать на детском празднике, сидеть в первом ряду, радоваться, хлопать в ладоши, смеяться – этого было вполне достаточно, чтобы дети как-то воодушевлялись, вели себя совершенно по-особому. Они чувствовали не внешние знаки внимания, но внутреннюю любовь. Батюшка очень опекал маленьких детей, рожающих женщин, интересовался и как профессионал, и как пастырь, заботился обо всех, направлял к знакомым врачам, решал все время какие-то проблемы. Это была совершенно особая сторона его деятельности – рождение детей, их православное воспитание. Естественно, оно начиналось с воспитания родителей.

Через некоторое время наша семья была вынуждена уехать из Москвы, и наше близкое, частое общение с батюшкой прервалось. Но, периодически бывая в Москве, мы урывками виделись. Конечно, я не мог уже так внимательно наблюдать за его жизнью. Это были скорее отдельные эпизоды, из которых некоторые запомнились. Прежде всего, похороны отца Василия Владышевского. Там я встретился с отцом Алексием. Он был как-то немного растерян, хотя внешне это было не очень видно. Отец Алексий хотел хотя бы кончиком пальца дотронуться до гроба и так вот, дотронувшись, пройти за гробом до могилы. И тут он заметил, что кому-то из священников это не удается, и он пропустил этого батюшку, а сам пошел немножко сзади, но все равно взглядом от гроба не отрывался.

И еще один момент. Я тяжело заболел, помотался по больницам, а потом с большим трудом, очень слабенький, вышел как раз на Пасху, и приехал служить в Митино. Служил отец Алексий с отцом Алексием Мошковым. Я давно не был в храме, и тут испытал некоторое удивление, потому что храм, можно сказать, распирало от людей. В основном, это были люди, приезжающие в церковь не по месту жительства, а к пастырю. Мне кажется, отец Алексий явился продолжателем традиции отца Василия пасти большое количество душ, по одной.

Сейчас уже, наверное, пора перейти к тому, что я помню о смерти отца Алексия. Мы читали слова епископа Игнатия и епископа Феофана о редкости единомыслия, сейчас современные и недавно отошедшие от нас старцы и пастыри говорят, что найти в этой жизни одного единомысленного, с которым можно было бы вместе, шаг в шаг, идти к Богу – огромная редкость. Может быть, отцу Алексию это удалось, я имею в виду его дружбу с отцом Романом. Такое счастье он имел в своей жизни, такую поддержку, такое великое утешение. Об этой дружбе ходили легенды. Великое счастье послал им Господь: вместе шли, вместе и ушли из этой временной жизни. Могу только повторить слова духовника отца Алексия о том, что он перешел из этого мира, где любви мало, сам исполненный любви, в другой мир, в котором все – любовь. Значит, Бог счел его уже готовым.

На похоронах отца Алексия было огромное множество пришедших проститься. Может быть, только при встрече мощей угодников Божиих я видел такое количество духовенства, а мирян, думаю, собралось в тот день несколько тысяч.

Прошли годы. Я стараюсь каждый год ездить на могилу в день памяти отца Алексия. Конечно, каждый раз людей собирается все меньше. Это нормально и вполне естественно. Служим, панихида проходит очень тепло. Молиться легко, на душе спокойно, и все вокруг желают батюшке хорошей загробной участи. Многим, в том числе и мне, кажется, что он ее заслужил.

### Священник Константин Татаринцев. Взгляд из вечности

Очень хорошо помню тот майский день. Я совершал Литургию, и ко мне подошел ныне иерей, а в то время диакон или алтарник, Максим Запальский, бледный, потрясенный. Он сказал, что кто-то позвонил в храм и сообщил, что отец Алексий разбился. Я знал, как батюшка водил машину, и что он попадал иногда в непростые ситуации. Первые мысли, какие родились: наверное, просто какая-то царапина или очередной гипс. Как разбился? Но отец Максим сказал, что самым страшным образом разбился. Разум и сердце отказывались это принимать, потому что мы были и друзьями, и соседями, и друг за друга всегда молились. И отец Максим, и я на определенном этапе своей духовной жизни, и отец Алексий окормлялись у одного духовника – отца Алексия (Поликарпова), ныне архимандрита. И за отца Алексия Грачева мы всегда в нашем храме на проскомидии вынимали частичку, и за матушку Ирину со чадами.

Эту весть разум не воспринимал, казалось, ошибка, что-то перепутали, не про того сказали. А тем временем уже из служебной просфоры вынимаем частички об упокоении. Была вынута частичка о новопреставленном иерее Алексии. Постепенно эта мысль нами овладела, приходили печаль, отчаяние, уныние. И только, пожалуй, Литургия доставляла своей духовной сущностью, особым внутренним ритмом возможность перенести все эти мысли в плоскость молитвы и упования, что если действительно Господь призвал отца Алексия, то на пути в вечность Он не оставит его, и, может быть, наши слабые, посильные молитвы будут для него очень значимы.

Вспоминается отпевание в этот яркий, солнечный майский день. Были дни такой светлой радости о Пасхе, когда всегда, приветствуя друг друга, говорят: «Христос воскресе! – Воистину воскресе!» И вот эта пасхальная радость, спроецированная на печаль утраты, наверное, придавала какую-то особую духовную значимость тому, что мы переживали.

Передо мной фотография отца Федора Соколова и отца Алексия, где они стоят на колокольне, на ветру, и, обнявшись, с улыбкой смотрят как бы в объектив фотоаппарата, а на самом деле они с этой фотографии смотрят на нас. Смотрят уже из вечности, потому что через некоторое время не стало и отца Федора. Я видел, как отец Федор поддерживал матушку Ирину, находил для нее слова утешения. Они с матушкой Галиной приезжали после отпевания к ней. А через некоторое время Господь и самого отца Федора Соколова, настоятеля храма Спаса Преображения в Тушине, позвал в путь всея земли. И вот они, преступив эту таинственную, мистическую границу жизни и смерти, уже там, где нет смерти, где всеобщее воскресение и созерцание света нетварного, нетленного, оттуда – с колокольни – как бы смотрят на нас. А что такое колокольня? Это и в богослужебном отношении, и в архитектурном – особое место, откуда благовествуется истина, пробуждающая мир, исходят те, особые, освященные звуки колоколов, которые несут миру пробуждение от спячки, от неверия, от беспечности. Собственно говоря, колокол как бы символизирует таинство Троицы. «Большое коло и малое коло соединяются суть собезначально», – пишет новгородский летописец. То есть, большое коло – сам колокол – олицетворялся у наших предков с Богом Отцом, малое коло – язык Логоса, – так мы называем Спасителя, – с Богом Сыном, а звук, рождающийся при соединении их, – Дух Святой. Этот Дух Святой наполняет вселенную, пробуждая ее к вере и богослужению, к преображению внутреннего мира, чтобы соединиться в вечности с Богом. И вот на колокольне, откуда идут эти удивительные звуки, стоят два очень близких сердцу человека – отец Алексий Грачев и отец Федор Соколов. И они оттуда, как бы взирая через окошко этой фотографии, тоже по-своему побуждают нас, молчаливо, светом своих глаз, своей искристой улыбки, – к тому, чтобы нам тоже очнуться, пробудиться и подвигнуть нас к молитве, к той насыщенной жизни, какую они сами очень ярко прожили.

Матушка моя всегда вспоминает отца Алексия. Мы – многодетная семья, шестеро детишек, и у нее сохранились трогательные воспоминания, как отец Алексий приезжал, когда с нашими малышами бывали какие-то детские катаклизмы. Отец Федор говорил: звоните отцу Алексию, он приедет и поможет. И батюшка не раз приезжал чуть ли не ночью. А потом и ко второму нашему малышу, – еще было так трепетно и страшно. Он же научил нас, как правильно перевернуть, запеленать; такие вот уроки дал молодым родителям. Это помнится так, как будто было вчера. Причем, занимаясь своим делом, он, глядя на иконы в нашей комнате, говорил о богословии, разных богословских тонкостях.

Мы всегда вспоминаем его среди прочих близких сердцу людей. Его человеческая щедрость, легкость в общении пленяла, заставляла как-то сразу к нему расположиться. Мы мало вместе с ним сослужили, хотя близки наши храмы. Наш Тушинский храм был тоже очень посещаем, служили каждый день практически без выходных. Он всегда нас приглашал на Рождество Христово, но оставишь ли свой храм в такой праздник? Так нам и не довелось, к сожалению, вместе послужить, как хотелось бы.

Мы были всегда не только соседями, но и близкими духовно людьми, это чувствовалось и по той взаимной молитве, и в кратких встречах, которые происходили, например, когда мы приглашали батюшку принять участие в Таинстве соборования. И мы помогали ему, приезжали на соборование, чтобы составить каноническое число – семь священников.

Он также приезжал к нам, помогая соборовать, и даже, помню, с ногой в гипсе, на костылях, батюшка пришел как-то на помощь. Он не ходил, не помазывал, но читал Евангелие, молитвы, которые по чину последования соборования совершались у Царских врат. И вот во время таких, коротких, встреч, моментов он открывался как человек очень живой, сразу отбрасывающий пустоту или формальность в общении, выводящий на разговор, который взаимно обогащает.

Батюшка останется в памяти как образец живого священника, ищущего Царствия Божиего, которое внутри нас и внутри людей, окружавших его. Он умел теплом, душевностью, молитвой привести людей, как колокол приводит в храм, к потребности в духовной жизни. И через себя, не заслоняя собой Господа, деликатно отступая в нужный момент, заставлял людей преодолевать свои собственные немощи и слабости и, совершенствуясь, восходить от силы к силе, от ступенечки к ступенечке, к заветной цели – к Господу нашему, в Котором в исповедовании и вере пребывает и он сам.

### Священник Игорь Фомин. Радость в твоем сердце

В нашей семье как-то не принято говорить об отце Алексии в прошедшем времени. И это объясняется тем, что батюшка до сих пор, как и раньше, влияет на твою повседневную жизнь, и так будет до конца твоих дней. Общаясь с ним, понимаешь, что слова Евангелия выполнимы и осуществимы в жизни, которая не где-то там, далеко, а здесь, рядом, в суетном городе, среди греховности повседневной жизни, и выполнение Евангелия есть радостная доля человека, его движение и дыхание. Как говорит апостол Павел в Послании к евреям: «Говорит Господь: вложу законы Мои в мысли их, и напишу их на сердцах их, – и буду их Богом, а они будут Моим народом» (Евр. 8, 10).

Встреча с будущим батюшкой, а тогда еще детским врачом Алексеем Грачевым, произошла в селе Алексино, в храме Покрова Божией Матери, при заботливом окормлении отца Василия Владышевского, который смог собрать и объединить многих «разношерстных» людей, духовно алчущих, живущих без подлинно духовного окормления.

Жаждущие общения, ищущие единения, мы ехали в подмосковный Покровский храм, где находили единомышленников, родных по духу людей.

Из окошка трапезной была видна дорога от храма через поле, а это три километра до леса, за которым находилась железнодорожная станция. Вспоминается, как зимой в субботу, когда все приезжали на вечернее богослужение, из леса показывались идущие крохотные фигурки, и мы, находившиеся в трапезной, с детской радостью ждали приближающихся близких людей. Отец Василий, как капитан корабля, брал подзорную трубу и, вглядываясь в идущих, с радостью сообщал, кто идет.

Зима. Пурга. Две маленькие фигурки, идущие в храм через поле. Все ближе и ближе – и вот уже видно, что идет Алексей, за спиной – рюкзак, к рюкзаку привязан за лямочку детский горшок, за ним в саночках его доченька Настена (ей чуть больше годика), укутанная так, что видны одни глазки, а за ними – благочестивейшая будущая матушка Ирина. Как трогательно было их видеть, когда все в снегу, озябшие, после полуторачасовой дороги на электричке и такого же времени пути по полю, но радостные, они входили в ограду храма.

Будучи музыкально одаренным, отец Алексий пел на клиросе. Но мы долго не знали, насколько это одаренный человек, он никогда не выказывал своего таланта. Глубокое смирение поселилось в его сердце давно, а восхищение даже малыми, незаметными добродетелями другого составляло отличительную черту батюшки. За трапезу он садился последним и в конце стола, но отец Василий всегда его пересаживал ближе. Его начитанность и эрудиция, соединенные с тактом и любовью к ближним, давали необычайные плоды. Разговор с ним всегда был содержательным, радостным и глубоким, что впоследствии проявлялось в проповедях, которые захватывали, освобождали от пыли повседневной жизни. Их можно было слушать с любого места, и ты понимал все, о чем до этого говорилось.

...Подходил к вечеру воскресный день. Все собирались домой и уезжать старались вместе, чтобы продлить радость общения еще и в дороге. Но отец Алексий не спешил, он задерживался, находя какой-нибудь повод. Мы уезжали, а потом выяснялось, что батюшка остался, чтобы помочь старушке, которая убирала в трапезной. Сострадание к ней, любовь к ближнему позволяли просто взять и вымыть полы в тишине, чтобы никто не знал. Истинная добродетель!

Пройдя «Алексино», мы все впитали какие-то добродетели от отца Василия, кто больше, кто меньше. Но отец Алексий вынес более всех. А духовное богатство нельзя украсть или присвоить, его можно только приобрести своей жизнью во Христе, что и проявилось потом у батюшки. Алексинская жизнь стала тем временем, когда таланты батюшки были собраны, сформированы, подкормлены заботливым отцом Василием; а священство стало цветущим садом добродетелей для многих и многих, столкнувшихся с ним, как будто случайно, людей.

Широта его души не знала границ. Забыть о себе, помочь другому – это свойственно было батюшке, конечно, не без помощи его матушки, которой приходилось не раз проводить время в одиночестве, ожидая его.

Вспоминается неожиданная тяжелая болезнь моего брата. Ему было три года, находился он с родителями за городом, за восемьдесят километров от Москвы. Позвонили отцу Алексию, тогда еще доктору Алеше. Был вечер, но он сразу откликнулся, приехал на своем стареньком «ушастом» «Запорожце» из Москвы и отвез брата в Филатовскую больницу. Когда все страхи оказались позади, было уже утро. И только спустя какое-то время мы узнали, что Алексей до этого не спал две ночи, потому что у него в клинике был очень сложный случай, а он никогда не отходил от своих маленьких пациентов, не считаясь ни со временем, ни с усталостью. Он часто крестил умирающих младенцев мирским чином, а потом всю жизнь их поминал.

Тяжелая ситуация сложилась в семье у одного батюшки. Позвонили отцу Алексию (они были большие друзья, как говорили у нас, «еще с Алексина»), чтобы он как-то утешил, поддержал его. Через полчаса после просьбы – звонок в дверь. Открывают – на пороге стоит радостный, улыбающийся отец Алексий в подряснике и домашних тапочках, а на улице – зима! Хватает всех, сажает в машину и везет к себе домой. А здесь уже и матушка хлебосольная хлопочет, оставив свой покой, отдых – ради других. Уйти из дома батюшки не утешенным было невозможно.

Единение христиан начинается у Креста. Когда скончался отец Василий, то батюшка с глазами, полными слез, стоя перед гробом в день отпевания, тихо сказал, что жизнь разделилась на две части: до смерти отца Василия и после нее. А для нашей семьи с кончиной отца Алексия – уже на три части.

Как нельзя лучше к отцу Алексию подходят слова: «Чтобы от вас падала хорошая тень, ходите во свете Христовом».

Удивительно, но смерть не разлучила нас с отцом Алексием, а еще больше соединила. Когда я в первый раз увидел батюшку мертвым, а произошло это в больнице Склифосовского, нас было двое: отец Георгий Фомин и я – и было чувство защищенности рядом с ним, даже мертвым. Хотя все естество рвалось, кричало и плакало, но душа имела тишину, свет и уверенность в совершении величайшей тайны Божией – любви.

### Священник Артемий Гранкин. Будьте как дети

С отцом Алексием мы познакомились примерно в 1993 году. Я стал ходить к нему в храм, ездил очень далеко, но все это было счастьем: ехать к батюшке на службу, общаться с ним, исповедоваться у него.

Конечно, когда из прихожанина я стал алтарником, мне поначалу было очень страшно, я всего боялся. Но помню радостную улыбку отца Алексия, который так спокойно произнес: «Проходи, делай поклоны», – благословил и сказал: «Ну, помогай там». Я сразу почувствовал ту легкость духовную, радость, которую он давал людям.

Отец Алексий до сих пор является для меня примером священнического служения. Основное качество батюшки – это любовь, любовь к людям. То есть, конечно же, любовь к Богу. Мы, алтарники, видели, как он молился в алтаре, стоя на коленях, как он уходил в молитву, как он, возможно, переживал свои горести, трудности. Но переживал их с Богом, и переживал их в молитве, и видно было, что Господь давал ему силы на его служение. Эта любовь, наверное, была свойством его характера, которое он воспитал, и которое дало такой огромный плод. О ней нельзя рассказать, ее можно было только почувствовать, находясь рядом с батюшкой. Я не знаю больше такого человека, с которым хотелось бы быть всегда.

Отец Алексий также является для меня примером в отношениях с матушкой, своей супругой. Очень часто мы, к сожалению, любим дальних, а не родных, близких. Отцу Алексию были свойственны внимательность, заботливость. Я помню такой случай. В тот день был, кажется, какой-то праздник, все подходили к Кресту, и матушка тоже. Я стоял рядом с отцом Алексием, и когда матушка подошла, то батюшка с такой любовью, с такой необыкновенной нежностью произнес: «Матушка, какая вы сегодня красивая!».

«Спаси Господь, батюшка», – так ответила она ему. Хотя он был очень, я думаю, строг и со своими детьми, и с матушкой. Однажды стояли мы в алтаре, а в иконостасе была дырочка такая маленькая, и иногда, когда позволяла служба, батюшка выглядывал в эту дырочку – стоят ли там его сыновья Паша с Сашей и дочка Настя. И он их чуть ли не считал: «Стоят, стоят… Вон Насти нет. Иди, – говорил мне, – иди, найди Настю и скажи, чтобы встала и молилась». То есть он был строг в этом отношении. Помню, как я бегал, – сначала Настю искал, потом Пашу, и приводил их обратно.

В то время добраться до храма было очень тяжело, автобусы почти не ходили, по лесу нужно было идти через непролазную грязь, и отец Алексий всегда довозил прихожан до метро, старался, во всяком случае. В машину его набивалось, помню, по одиннадцать-тринадцать человек. Был такой случай, это мне уже рассказывали: сотрудник ГАИ остановил машину отца Алексия и считал выходящих из нее людей, а потом в шутку сказал: «Ну, и в багажнике, наверное, у вас лежат?» Открывают багажник – и в багажнике лежат!

Вспоминается, как он исповедовал. Он мог исповедовать столько, сколько нужно было человеку. Конечно, впоследствии, когда стало много народу, он, наверное, иногда торопил тех, кого уже знал. Ради новых людей он жертвовал временем. Иной раз исповедовал, – это я уже очень хорошо помню, – чуть ли не до двенадцати ночи.

Вспоминается также его дружба, пронизанная чувством любви, радости, с отцом Романом (Тамбергом). Отец Роман очень редко служил у нас в Митине. Я помню, наверное, раза три, не больше. Но каждая такая служба была для отца Алексия великим событием. Он ликовал, его переполняла радость: с отцом Романом он очень дружил. Господь сказал: «Будьте как дети». И вот отец Алексий вел себя, наверное, как дитя в этом отношении. Отец Роман был, конечно, совершенно другой, он был монах – это было видно: важный, строгий. Однажды отец Роман стоял на горнем месте во время чтения Апостола – отец Роман был очень такой важный, а отец Алексий сидел на табуреточке, и камилавка у него съехала набок, но он этого не замечал. Он был рад, что служит с отцом Романом, рад службе, ему было все равно – съехала у него камилавка или нет. На это было как-то умилительно смотреть.

Про камилавку вспоминается еще вот что. Иногда он о ней забывал, но всегда, когда ездил в военную часть, бегал в поисках ее и спрашивал: «Отцы, отцы, где же каска-то моя, где каска моя?» И мы доставали, протирали от пыли эту «каску». Он говорил: «Любят, любят военные, очень любят; они там на парад выйдут – они в шапке, и я в шапке. Они эту шапку снимут, так и я сниму. Им это очень нравится».

Случилось так, что я долго не виделся с отцом Алексием, очень долго. Я тогда ходил в другой храм, потому что очень все-таки было далеко ездить, я уже учился в институте, и было много забот. И когда я приехал в храм и его увидел, я даже боялся подходить к отцу Алексию. Думаю – сейчас скажет: «Где ты был? Где ты пропадал?» Я помню этот случай – это был последний раз, когда я с ним виделся в этой жизни. Я приехал, мы зашли в алтарь с отцом Михаилом, и он послал меня чайник поставить, чтобы согреться перед службой. Я пошел в трапезную, которая была тогда рядом с храмом. Выхожу из трапезной и вижу отца Алексия. Думаю: как же я благословение-то возьму с этим чайником? Куда мне этот чайник деть? Думаю – как глупо все, тем более после долгого отсутствия. Пока я раздумывал, отец Алексий приблизился к трапезной, и мне ничего не оставалось, как подойти к нему. И тут я понял, что отцу Алексию было все равно – с чайником я или без чайника и как я буду брать у него благословение. Он так меня и обнял с этим чайником.

Я мог не видеть его десять лет, но от этого ничего бы не изменилось. Если бы я сделал что-то нехорошее, что-то случилось бы – все равно эта любовь покрыла бы все, и для отца Алексия было бы неважно, в каком я был бы виде, он смотрел на душу человека. И опять я понял, что батюшка был именно батюшкой для всех нас. Той любви, которая была у отца Алексия, я еще не встречал ни в одном человеке. Он для меня образец жертвенной любви.

Стоит вспомнить, что отец Алексий очень любил петь. У него был прекрасный слух, замечательный голос и была необыкновенная любовь к пению. Его трудами был собран замечательный клирос, думаю, единственный в Москве: певчие были верующие люди, как правило, духовные чада отца Алексия, и очень одаренные в плане пения. Они поют и сейчас. Многие желают, чтобы этот хор пел у них в храме, многие священники, близкие знакомые отца Алексия. Но я думаю, что этот хор был единое целое тогда, когда был отец Алексий. Он часто выходил во время службы из алтаря, подпевал на клиросе. Впоследствии он очень любил петь и духовные песни, канты.

Еще одно воспоминание, для полноты облика отца Алексия. Он любил водить машину и ездил быстро, даже нарушая правила, но это всегда было с молитвой, с благословением. Вспоминается такой случай. Мы встречали святую главу великомученика Пантелеимона. Шла колонна машин, и в машину отца Алексия уселись староста Мария Александровна, регент Ирина, которая тогда пела на клиросе, какой-то священник и я. А священник первый раз ехал с отцом Алексием. Мы потерялись, не попали в колонну, а она шла «с зеленным светом». Мы попали в жуткую пробку, стоим. Начинаем нервничать, потому что отец Алексий должен был служить молебен у мощей в Елоховской церкви. И вот – вырываемся из этой пробки, дорога чистая. Отец Алексий крестится, благословляет дорогу, Мария Александровна вжимается в кресло, Ира начинает нервно креститься, а другой батюшка еще ничего не понимает – он сидит на переднем сидении и нас не видит. Мария Александровна успела только произнести: «Батюшка, вы знаете, мы, наверное, успеем…». Но отец Алексий никого не слушает, благословив дорогу, включает антирадар ловким движением руки. Священник сидит рядом, он пока не понимает, что происходит. Батюшка нажимает педаль газа. Интересна реакция священника: скорость увеличивается, и он начинает вжиматься в кресло, но крестится и молчит. А у меня было ощущение, что мы вместе с отцом Алексием и Господь рядом, Он нас сохранит. Вот мы мчимся, приезжаем – ищем автобус, колонну. Не можем понять – где же автобус, мы его должны были догнать. Тут отец Алексий хватается за голову и восклицает: «Ну, все, опоздали! Автобус, наверное, ушел!» Тут Ира поднимает глаза – а мы стоим рядом с каким-то автобусом, и говорит: «Батюшка, а вот он, автобус с мощами!».

Мы оказались впереди колонны. Нас стали обгонять машины с мигалками, и гаишники сердито спрашивают: «Вы куда влезли впереди колонны?» Оказывается, мы вообще встали впереди всей колонны, сами того не заметив. Все нас обгоняют, и отец Алексий говорит: «Ну да, да, все серьезные люди, надо их пропустить». И вдруг пролетает машина, такая смешная – «копейка», по-моему, и матушка за рулем – какая-то монахиня. Батюшка говорит: «Непорядок, непорядок, матушка – и впереди батюшки». Обгоняет «копейку» и встает впереди. «Вот теперь все по порядку, все правильно».

…Как-то раз закончилась служба, и из храма выходит ребеночек лет пяти-шести, ребеночек огляделся серьезно.

В то время только что купили маленький трактор, он стоял во дворе, недалеко от храма. Мальчик увидел – никого нет, сел на трактор, покрутил руль, постучал по бибикалке, посмотрел, что там и как. Оглянулся, слез и радостный убежал. И буквально через несколько минут выходит отец Алексий. Огляделся – никого нет, подходит к этому трактору, порулил, побибикал, осмотрел трактор; он был точь-в-точь, как ребенок. Сошел, посмотрел, что его никто не видел, и пошел по своим делам…

Пастырская деятельность отца Алексия дала настолько большие плоды, что одни духовные чада отца Алексия даже не знают других, но он их всех объединял. Самая важная, наверное, задача пастыря – поставить на правильный путь, когда человек из неверующего становится верующим. Если в храм приходят люди уже верующие, то они уже как-то идут по этому пути, а в переломный момент нецерковному, неверующему человеку, который не понимает, что такое служба, что такое молитва, что такое исповедь, что такое причастие, отец Алексий очень помогал. И это было только благодаря его любви, жертвенности, с которой он служил Богу и людям.

Он всего себя отдавал людям. И к этому нельзя было оставаться равнодушным. Благодаря отцу Алексию многие люди стали священниками. Я знаю отца Михаила, который подтвердит мои слова о том, что искорку любви к Богу зажег в нем именно отец Алексий.

Для меня образ священника – это отец Алексий. Иногда думаешь, что если бы отец Алексий был жив, то мы бы избежали многих проблем и многих бы, возможно, искушений. Для него было радостью служить Богу и людям. У человека, который живет правильной духовной жизнью, всегда должна быть радость благодати Духа Святаго, и она была у отца Алексия.

### Игумения Антония. Спешите делать добро

Когда я узнала, что готовится книга об отце Алексии Грачеве, то возгорелась желанием тоже написать о нем несколько строк. Он оставил о себе в моем сердце светлые, незабываемые воспоминания. Мы с ним окормлялись у одного духовного отца, архимандрита Алексия, наместника Свято-Данилова монастыря. Я не раз встречалась с отцом Алексием Грачевым на исповеди, которую наш батюшка проводил под Троицким собором. Меня удивляло, что он никогда не позволял себе попасть без очереди, хотя как священник мог это сделать, а смиренно вместе с мирскими людьми ждал своей очереди.

Когда бы мы с ним ни увиделись, он всегда встречал меня светлой, радостной улыбкой. С ним было просто и хорошо, не надо принужденно улыбаться или бояться сказать что-то лишнее.

К нам в монастырь отец Алексий приезжал несколько раз и всегда вносил в нашу жизнь свежую струю. Однажды он привез с собой старшую дочь Настеньку и пел с ней рождественские колядки, чем утешал всех наших сестер.

Первые годы восстановления нашей обители были для меня трудными, и отношения с сестрами складывались тоже не всегда легко. Как он умел внимательно и серьезно выслушать, когда я говорила ему о своих проблемах! И главное, всегда находил утешительные слова.

Однажды мы с ним разговаривали на улице, он был весел и оживлен. Но вот к нам подошла одна монахиня с нищей, плохо одетой девочкой и попросила помочь ей. Пока я раздумывала, отец Алексий поспешно достал из кошелька деньги и, отведя девочку в сторону, вручил ей их. Я заметила, что лицо его было полно участия. Мне стало стыдно за свою медлительность, за то, что я не поспешила с добрым делом. Это случай запомнился мне на всю жизнь.

Когда неожиданно скончался всеми нами любимый и уважаемый протоиерей Геннадий Огрызков и мы с сестрой нашего монастыря приехали на похороны в храм Малое Вознесение, то первый, кого мы увидели из наших близких, был отец Алексий Грачев. Он в то время сломал ногу и, несмотря на это, на костылях пришел проститься с дорогим нам отцом Геннадием. А как он пел величание Божией Матери: «Архангельский глас…» во время погребения! Его сильный высокий голос выделялся среди певших с ним отцов и разносился далеко, проникая в души собравшихся там людей.

Когда я в последний раз видела отца Алексия с матушкой Ириной и детьми, то в голове мелькнула мысль: «Какая красивая пара, какая счастливая семья», но – увы! – Бог судил иначе.

После гибели отца Алексия к нам в монастырь приезжала матушка Ирина. Наши сестры исполнили песни, которые отец Алексий так любил и которыми он с отцом Романом всех нас радовал. А мы с матушкой Ириной слушали и плакали, и эти слезы еще больше сблизили всех нас…

## ПАСТЫРЬ ДОБРЫЙ

### Диакон Владимир и Вера Авдеевы. Богомолье

> Содрогнувшися душою, об усопшем воздохнем

> Из песни

Господь свел нас с отцом Алексием в 1990 году в храме Рождества Пресвятой Богородицы, что в Крылатском. Возле него всегда было много народу, люди тянулись к батюшке как к исповеднику, утешителю наших мятущихся душ. Он привлекал к себе простотой, доступностью и сердечностью, горячей убежденностью своих проповедей.

В 1991 году батюшка венчал нас в храме Рождества Пресвятой Богородицы. Собственно, он и его алтарник были единственными свидетелями пред Богом этого сокровенного Таинства.

Вскоре отца Алексия назначили настоятелем храма Живоначальной Троицы при больнице Склифосовского. У нас на квартире собирался «собор» во главе с батюшкой, где мы долго и горячо обсуждали историю храма, известную по архивным документам, старались узнать как можно больше о Странноприимном доме, основанном графом Шереметевым. Но, к сожалению, батюшке не пришлось служить в этом храме.

Весной 1992 года отца Алексия назначили настоятелем храма Рождества Христова в Митине. Мы стали прихожанами этого храма. Каждую субботу вечером и в воскресенье утром все «крылатские», кто пошел за батюшкой в Митино, собирались на одной из автобусных остановок, что на Рублевском шоссе, и дружной общиной ехали в храм к батюшке «на перекладных» (на трех автобусах). Часто после службы он сажал нас в свою «четверку» (до двенадцати человек, считая детей) и довозил, с молитвами и песнопениями, радостных и счастливых, домой в Крылатское.

Мы были счастливы от этого совместного общения, от нашей духовной близости с батюшкой. Ну кто мог заставить двенадцатилетнего Матвея Башенина вставать рано утром в воскресенье, когда так хочется поспать, и бежать на автобусную остановку, чтобы провести почти весь день в храме! Было счастливое и светлое время, когда батюшка зажигал всех нас своим оптимизмом, жизнелюбием, и мы не замечали, стоя на клиросе, что в храме температура зимой не поднималась порой выше плюс четырех градусов. И только в трапезной, открывая необъятный термос Наташи Беляковой (она готовила трапезу на всех нас дома и привозила в храм), разогревались, выкладывали на стол все, что принесли из дома. Батюшка садился во главе стола, кто-то с его благословения читал святоотеческую литературу, и все были счастливы. Так прошел год в любви и согласии. Но не все, конечно, было безоблачно и гладко, были горькие и трудные времена, случались и разочарования.

Летом 1992 года батюшка благословил и организовал паломнический ход из Москвы в Лавру к Преподобному Сергию. И вот мы пешком, за три благословенных дня, читая по дороге «Богомолье» Ивана Шмелева, дошли до Лавры. А было нас человек сорок-пятьдесят, из них семь детдомовских детей. Дошли все – усталые, довольные и счастливые. Отстояли всенощную, а наутро причастились.

На каждую Пасху со всей Москвы в наш храм собиралось такое количество народа, что после службы в трапезной сидеть было невозможно – все стояли. Но никто не чувствовал себя обделенным батюшкиным вниманием, его сердца хватало на всех. Казалось, что именно к тебе батюшка наиболее внимателен, но, как ни странно, ни гордости, ни ревности не было.

Отец Алексий Грачев был, что называется, священником от Бога. Не помнится случая, чтобы он отказал кому-нибудь в чем-либо. Неважно, чем он помогал – утешительным словом, медицинским советом или устройством в больницу, деньгами, не говоря уж о его священнических обязанностях. Да и не обязанностью, а образом жизни для него было служение Богу.

Как горько теперь осознавать, что сейчас, когда из Крылатского пустили прямой автобус в Митино, можно приехать к батюшке только на могилу. Но наше человеческое чувство горечи перемешивается со светлой верой в то, что батюшка молится о нас, своих чадах, у Престола Божия.

### Воспоминания коллег


### Наталья Петровна Савченко, зав. отделением детской патологии. Наш Лешенька

В нашем отделении его называли Лешенькой. Во время его дежурства никто не сомневался в том, что все будет в порядке, даже самого тяжелого ребеночка он реанимировал. Самое опасное для младенца – когда его извлечение происходит с помощью наложения акушерских щипцов. При Лешеньке эта операция всегда проходила без последствий для малыша. Каждого при нем родившегося он обихаживал: пеленал, уносил в детский блок; пока опасность для жизни малыша не минует, от него не отойдет.

Однажды, вернувшись из отпуска, узнаю, что Алексей Владимирович ушел из родильного дома и поступил в семинарию. Спрашиваю тогдашнего главного врача Евгения Абрамовича: «Зачем отпустил?» А он: «Я как только узнал, куда он уходит, сразу отпустил». Очень жаль, что роддом потерял такого талантливого врача... Он не ограничивался имеющимся запасом знаний, его многое интересовало в педиатрии. Если родится ребеночек с признаками уродства – коллегам выскажет свои предположения относительно причин этого, родителям подскажет, в каком направлении обследоваться, лечиться. Нежизнеспособных ребятишек крестил, давал им имена. Очень переживал, если его усилия в борьбе за жизнь малыша оказывались тщетными.

### Ирина Викторовна Мартынова, врач. Щедр на доброту

Ему можно было доверить самое сокровенное. На душевное смятение живо по-доброму откликался, он вообще был щедр на доброту... Дежурства вместе с ним были легки.

В трудной ситуации, когда все напряжены, он вставит шутливое слово – и снимет напряжение, и мы тут же стараемся мобилизовать себя на положительный исход. В этом кроется и профессионализм. Из операционной Алексей Владимирович уходил последним, а потом допоздна оставался в детском блоке, хотя необходимости в этом не было – в то время и сестер, и нянечек хватало.

К нему тянулись все. Даже когда он ушел от нас, остался своим человеком.

### Владимир Алексеевич Вершинин, зав. родильным блоком. Душа требовала деятельности

Алексей Владимирович не ограничивался только своими педиатрическими возможностями, работал и как акушер, в операционной мог и швы наложить. Его доброта, отзывчивость привлекали к нему людей. Врач – узкая профессия, а его душа требовала более широкого поля деятельности. И она повела Алексея Владимировича туда, где полнее могли реализоваться его наклонности.

Он привел меня к Богу: окрестил всю семью.

### Матушка Анна Фомина. Награда за послушание

С отцом Алексием я познакомилась на Крещение. Мы с мамой спустились к роднику у нас в Крылатском, чтобы набрать воды. Как раз закончилось водосвятие, и мы подошли к колоритному батюшке с окладистой бородой, который кропил всех водой и неустанно пел тропарь. Он весь светился и словно раздавал свое праздничное настроение каждому подходящему под благословение. Мы разговорились, узнали, что его зовут отец Алексий, что он служит в нашем Крылатском храме.

С тех пор я старалась чаще посещать храм. Через некоторое время мы услышали, что отца Алексия переводят в другой храм – Рождества Христова в Рождествено. Вскоре приехали туда – мама с братом на первую службу, а я на следующую. Мы стали ездить на приход постоянно. Это замечательное и дорогое время в моей жизни, а все люди, приходившие в храм, а затем, как правило, продолжавшие его посещать, для меня остаются одной большой семьей.

Зная батюшку, можно понять, как он смог объединить в одном приходе совершенно разных людей, и я не ошибусь, если скажу, что за каждого он болел сердцем. Отец Алексий умел найти общее дело, выполняя которое, каждый учился заботиться о ближнем, совершенствуясь духовно.

Он устраивал разные паломничества, которые становились просто подарком для всех нас. Так, им был организован один из самых чудесных и, я бы сказала, необыкновенных походов – совместное пешее паломничество в Троице-Сергиеву Лавру, в год 600-летия со дня блаженной кончины Преподобного Сергия Радонежского.

Тогда мне было около четырнадцати лет, поэтому, возможно, в моих воспоминаниях об этом паломничестве так мало подробностей о батюшке. Но все же мне хотелось бы передать яркую, радостную атмосферу тех дней.

Три дня мы шли пешком, дети и взрослые, при этом каждый одновременно и стремился к цели нашего путешествия, и радовался общению с близкими людьми. Для меня этот поход был необычайным еще и потому, что до этого я никогда не была в Лавре и даже никогда ее не видела, поэтому не знала, что будет впереди. Я просто шла, стараясь идти за батюшкой, и смотрела, как он молится по четкам.

Отец Алексий взял с собой в поход много детдомовских детишек, которых он окормлял. Паломничество началось со станции Тайнинская, где мы встречались. Когда приехал батюшка, все подошли под благословение. Затем отслужили молебен и пошли по Старо-Ярославской дороге.

В первый день, как мне показалось, мы прошли очень много. С непривычки я все ждала привала. Хорошо, что не надо было нести вещи – несколько машин перевозили их вперед. Потом мы даже ориентировались на эти машины – еще небольшая часть пути пройдена.

На долгожданном привале началось чтение книги Ивана Шмелева «Богомолье», это чтение продолжалось на каждом месте отдыха.

Ближе к вечеру мы пришли к храму Николая Чудотворца в Пушкино, в котором устроились на ночлег. Отец Алексий заранее все организовал, и поэтому все три дня мы были обустроены на ночь. Летние вечера долгие – мы сходили искупаться в мелкую речушку, погуляли, затем встали на вечернее правило. Помню, было столько впечатлений, что я долго не могла заснуть, мы с подругой шепотом разговаривали, но сквозь щель в двери был виден огонек – батюшка не спал.

На следующий день мы прошли немного – все устали, да и ноги болели. Помню, шли через большое колхозное поле клубники. Батюшка нам сказал: «Не благословляю ни одной ягодки срывать!». На следующий день Господь наградил нас за послушание: батюшка привез несколько ящиков клубники от монастырской братии.

Запомнилось, как мы попали под дождь. На лесной поляне расположились на привал, варили на костре чай, отдыхали. Собрались перекусить, слушая «Богомолье». Когда начали читать место, где описывается гроза, над лесом сгустились тучи и хлынул ливень. Все срочно попытались укрыться в наспех сделанных палатках, но все равно промокли. Потом мы выходили из мокрого леса, шли по сырой дороге. По ней прыгали маленькие лягушата. Невдалеке показалась деревенька. После дождя никто на улицу еще не выходил. Мы с подругой шли позади всех и увидели, что из последнего дома вышла старушка и долго смотрела вслед проходящим. В каждой деревне жители интересовались, куда мы идем. А услышав, удивлялись, и это понятно: до сего времени паломничества бывали лишь сто лет назад.

К середине дня мы дошли до Крестовоздвиженского храма, который находится на Новом шоссе. Стараниями гостеприимной семьи отца-настоятеля всех паломников приютили и накормили. Потом было время немного прогуляться, посмотреть окрестности. А вечером – служба. После службы мы легли отдыхать, потому что следующий день был последним днем похода.

В тот день мне казалось, что время тянется долго. Хоть и оставались буквально последние километры до Лавры, но ожидание было томительным. С крутого пригорочка стали искать золотой верх колокольни. А когда он показался, вспомнились детские воспоминания Ивана Шмелева: и впрямь колокольня как свечка, только теперь не розовая, а бирюзовая.

Перешли железнодорожные пути – вот мы и в Сергиевом Посаде. Тут уж до Лавры рукой подать.

Войдя в монастырь, все сразу пошли к мощам Преподобного. Приложились, затем набрали воды и перед службой немного перекусили. Тогда-то мы как раз дочитали повесть «Богомолье».

На службу пошли в Трапезный храм. Отец Алексий провел нас на левый клирос. Служба была торжественная, для меня она пролетела в одно мгновение. Служило очень много священников, и так было радостно видеть среди них и нашего батюшку. Помню, как после окончания службы я взяла благословение у архимандрита Кирилла.

В храме всю ночь шла исповедь, читали молитвословие. Утром была праздничная Литургия. Было очень много причастников.

Так получилось, что времени хорошо рассмотреть монастырь у нас не оказалось. Батюшке пора было ехать служить всенощную перед воскресным днем, так что пришлось собираться и нам. Мне казалось, что мы многого не успели увидеть, не успели как следует рассмотреть Лавру, и с тех пор мне хочется чаще приезжать туда.

Я благодарю Бога, что Он подарил мне это чудесное время, что дал мне такого заботливого духовного отца. А отцом он был не на словах, а на деле – ведь именно он меня и мою семью родил во Христе. Как говорил апостол Павел:

«Ибо, хотя у вас тысячи наставников во Христе, но не много отцов; я родил вас во Христе Иисусе благовествованием. Посему умоляю вас: подражайте мне, как я Христу» (1 Кор. 4, 15–16).

Царство Небесное нашему дорогому батюшке, а матушке Ирине и всей их большой семье Божиих благословений!

### М.Я. Лемешев. Слово о любимом батюшке

До сорока лет я не испытывал в своей греховной душе веры Христовой. Лишь в середине 60-х годов, уже будучи доктором наук, стал постепенно приобщаться к Святой Церкви.

Бог не без милости, Он был со мной. В 1994 году я поселился в Митине. И здесь, по благодати Божией, стал посещать храм Рождества Христова, где познакомился с его настоятелем, отцом Алексием Грачевым. Этот слуга Христов буквально покорил меня своим смирением, своей душевностью, своей любовью к нам, грешным прихожанам. Его проповеди, его службы дышали любовью к Богу, к людям, к природе и ко всякому творению Господню.

Не могу забыть, как однажды во время службы батюшка с трогательной душевной заботой сказал: «Кому трудно стоять во время молитвы, пожалуйста, размещайтесь на скамеечках, которые мы специально для этого поставили. Господь милостив и не осудит за это своих немощных детей». Помню, как в 1994 году я позволил себе преподнести батюшке свою книгу «Возродится ли Россия», и как батюшка, прочитав ее, глубоко тревожился за судьбу страждущей православной Родины и горячо молился о ее сохранении и благоденствии. Это меня вдохновило на создание новых книг о России и русском народе «Свеча» (1999) и «К свободе призваны вы…» (2002).

К сожалению, батюшки уже нет с нами, но мы, любящие чада, навещаем его могилу на территории храма, просим его молитв о нас, грешных, и сами молимся о его бессмертной душе.

### Елизавета Красовская. Из дневника прихожанки

В жизни многих людей порой бывает такое стечение горьких обстоятельств, что и дышать, и думать трудно, и не к кому обратиться за помощью. Бесполезно. Люди не помогут. Счастье, если человеку известна дорога в храм.

Осенью 1989 года настоятель храма Рождества Пресвятой Богородицы в Крылатском отец Николай Морозов поручил мне организовать группу милосердия.

6 ноября 1989 года в детском доме № 15 (для умственно отсталых детей) согласились доверить нам кое-какие службы.

9 ноября того же года я встретила в детском доме мальчика, Амира Хаснулина, физически неполноценного, но с разумным взором и речью. В этот день ему исполнилось 8 лет. 17 декабря он стал моим крестником. Отец Николай его окрестил, дав имя Николай. Мальчик стал бывать у нас дома.

После многочисленных консультаций, поездок по больницам мальчику были сделаны протезы, первые в его жизни, и у нас дома стали учить его ходить, читать, писать, а главное – молиться.

14 августа 1990 года «на своих ногах» крестник пришел в храм. Там я увидела неизвестного мне батюшку. Исповедь велась перед центральным приделом, где стояли столы, заставленные банками, мисками, кружками с медом.

Он, внимательно глядя на мальчика, на его недоразвитые ручки, на костыли, спросил меня: «Кем вам доводится этот мальчик? Это ваш сын? Внук?». «Нет, – отвечаю, – это мой крестник из детского дома». И сбивчиво рассказываю о мальчике, о тех условиях, в которых он живет, о тех сложностях, с которыми ему приходится сталкиваться.

Батюшка, откинув назад голову, восклицает: «Да ведь вы душу свою спасаете!»

Заканчивается служба. Крестник причастился. Молебен. Батюшка щедро кропит мед и нас святой водою. А затем, отыскав нас взглядом, подзывает к себе и дает конверт, со словами: «Купите мальчику Библию». Я робко прошу:

«Батюшка, благословите купить "Закон Божий", "Библия» у него есть". Батюшка согласен. Смотрю – в конверте 110 рублей. Для нас это была очень большая сумма, да еще поданная батюшкой.

Расспрашивать о священниках я всегда стеснялась. Но через какое-то время узнала, что щедрый батюшка – отец Алексий Грачев, что в прошлом он детский врач, что сам имеет троих деток. И в дальнейшем я всем с радостью это сообщала: священник – врач – отец.

Шло время, мальчику необходимо было формировать правую ручку, a она была у него как варежка – все пальцы сросшиеся. За это время молва о нашем союзе с крестником разнеслась – появились статьи в газетах, по благословению, выступления по телевидению в программе «И нам сочувствие дается...».

Как-то раздался телефонный звонок из Швейцарии. Милый голос неизвестной мне женщины, представившейся Надеждой, сказал, что их батюшка посылает моему крестнику «ходилку», столик и костыли с подлокотниками. Объяснила, у кого их можно будет получить.

А тем временем отец Николай поручил отцу Алексию заняться детским домом № 15, создать там духовный класс для изучения Священного Писания, оборудовать помещение для совершения Литургии, приобщать детей к храму.

26 января 1991 года батюшка пригласил прихожан для лучшего знакомства на чаепитие к Татьяне Викторовне Москвиной. Я никогда не бывала в обществе священников вне храма и очень робела. Но батюшкина лучистая улыбка, добрый взгляд как-то подбодрили меня, и я стала расспрашивать его о том, что мне было неясно многие годы в богослужении, и, особенно, о поминовении усопших. Батюшку заинтересовала моя специальность – судебно-медицинский эксперт. Медицинское образование, его и мое, незримо объединило нас. А так как я не раз слышала от людей: «Как же ты ходишь в церковь, когда работаешь в морге?», то высказала батюшке свое смущение от этих вопросов и спросила, не грех ли моя профессия. Батюшка так превознес меня, объясняя, что не каждый мужчина преодолеет порог секционного зала, и сказал, что мое тридцатилетнее служение на этом поприще – тройной подвиг. Он сразу разрешил все мои сомнения. 14 февраля 1991 года я получила посылку из-за рубежа для крестника от неизвестных мне православных людей, окормляемых незнакомым священником.

* * *

У моего бывшего ученика, Саши Евсеева, скоропостижно на его руках скончалась мама. Горю его не было границ. И вот мы с ним приехали в Крылатское к отцу Алексию. Я не знаю, о чем они говорили, но Саша стал действовать по благословению батюшки. Промысл Божий через несколько лет привел Сашу на Святую Землю в Хеврон, где он является послушником в монастыре Святых Праотцев у Мамврийского дуба.

Зимой 1991–1992 года поздно вечером звонит батюшка и взволнованно говорит, что ему надо посмотреть храм при институте Склифосовского (бывший Странноприимный дом графа Шереметева).

Я объясняю ему, что храм в достаточно хорошем состоянии, сохранились прекрасные росписи и барельефы. Батюшка говорит, что не уснет, пока не увидит храм, и в ночь мчится туда.

А через несколько дней он поведал, что назначен настоятелем храма Живоначальной Троицы, что готов служить там день и ночь. Просит молиться о преодолении препятствий, которые возникли на пути передачи храма православным. Батюшка весь искрился желанием служить, как он сказал, даже на ступенях этого храма.

Проходит месяц, другой. Батюшка погрустнел. На храме Живоначальной Троицы вывески – «Музей истории медицины», «Дом милосердия», а под храмом – ресторан с сауной, вокруг разносятся запахи пряностей, шашлыков.

Батюшку назначили настоятелем храма Рождества Христова, что в селе Рождествено, в новом строящемся районе Митино.

4 апреля 1992 года храм был освящен. Я же поехала туда на Благовещение, 7 апреля. Был солнечный день. Прихожан немного, храм еще не известен в округе. С батюшкой служил отец Сергий. Служили они слаженно, обменивались добрыми взглядами. А после службы батюшка предложил осмотреть окрестности. Его радовал пруд, где он уже планировал служить на будущее Крещение, радовал маленький родник, у которого собирался служить в праздник иконы Живоносный Источник. Батюшка перепрыгивал через канавки, с кочки на кочку, поднимаясь в гору. Радовался, как дитя.

* * *

Узнав, что батюшка организует пешее паломничество к Преподобному Сергию, я сразу сообщила об этом своему брату Сергею и предложила ему поехать со мной в храм, взять благословение у батюшки. Сама я не могла принять участие в пешем паломничестве, но решила с помощью брата привезти в Рождествено крестника, которому такой путь до храма сложен, как многим путь до Сергиева Посада.

12 июля брат усердно помогает везти мальчика из Крылатского в Митино. Когда батюшка увидел моего крестника в храме, он изумленно спросил, как мы добрались и почему не попросили его помочь. Я ответила, что тем, что убогий мальчик дошел до храма, хотелось бы укрепить паломников перед таким испытанием.

Батюшка причастил мальчика. Был отслужен молебен. Затем батюшка пригласил нас на трапезу, после чего сам повез домой. В машине отец Алексий спросил, откуда у крестника такие хорошие костыли. Я отвечаю: «Их прислал из-за рубежа отец Владимир Ши...» Батюшка выпускает из рук руль, поворачивается всем корпусом ко мне и восклицает: «Шибаев?!» – «Да, да, Шибаев», – говорю я. «Елизавета Алексеевна! Родная моя! Да ведь он меня крестил!» Машина мчится по Пятницкому шоссе. А радостный батюшка достает из ящика просфору, образ Спасителя и дарит моему крестнику.

Берет руль в руки и с любовью вспоминает отца Владимира; рассказывает о своем крещении, говорит, что он и венчал их с матушкой Ириной.

15 июля. Мы с дочерью и ее подругой Наташей едем к Преподобному Сергию. На станции Тайнинская машем рукой паломникам, среди которых и мой брат. В дальнейшем, слушая рассказы брата об этих неповторимых днях общения с батюшкой и богомольцами, о чтении на привалах «Богомолья» И. Шмелева, я поняла, что не было, нет и не будет у моего брата более чистых, светлых, радостных до слез дней.

* * *

Большое участие батюшка принимал в жизни подруги моей дочери, Наташи. Привезла ее к батюшке я тогда, когда Наташе не очень хотелось жить. Задушевная беседа, молитва о ней поставили Наташу на путь спасения, а не гибели. Батюшка радовался: «Как за год Наташа духовно выросла! Некоторым и десяти лет не хватило бы».

22 августа 1993 года Наташа родила дочь – Марию. Батюшка радовался. Благословил меня быть крестной матерью. «Батюшка! Да ведь я старая», – возразила я. Но батюшка уверил, что я буду хорошей крестной, и, конечно, я была согласна.

14 октября 1993 года, теплым солнечным днем, в праздник Покрова Пресвятой Богородицы, нарядная Наташа с доченькой и я были доставлены в храм.

Батюшка сказал молодой мамочке: «Как тебе идет материнство. Как ты похорошела!» Конечно, от таких слов засияет душа.

До самых последних дней жизни отца Алексия Наташа с дочерью приезжали к батюшке, свято выполняя его наставления.

* * *

В 1997 году, незадолго до Великого поста, батюшка сообщил мне, что ему с матушкой предоставляется возможность побывать на Святой Земле и что он хотел бы повидаться с Сашей Евсеевым и выполнить его поручения, если таковые будут.

9 марта 1997 года. Прощеное воскресенье. Не дождавшись автобуса, я тороплюсь в храм, не разбирая дороги, по лужам. За спиной сигналят. Какое счастье – за рулем батюшка! Открывает дверцу и говорит: «Садитесь, Елизавета Алексеевна, скорее, чтобы не опоздать». И по дороге рассказывает о своем пребывании на Святой Земле, о Саше, о несении им тяжелого креста, о монастыре. Передает от Саши добрые слова памяти и любви к нашей семье.

* * *

7 апреля 1997 года. Благовещение! Светлый праздник!

Батюшка выходит из алтаря и сообщает всем печальное известие: скоропостижно скончался отец Геннадий Огрызков. Батюшка рассказывает об этом пастыре, об их взаимоотношениях, о той скорби, которую он испытывает, и слезы градом катятся из его глаз.

Батюшка плачет! Стало быть, велико его горе.

Батюшка никогда ни о ком не говорил плохо. Иногда с грустью просил молиться и называл имя человека, который (об этом можно было только догадаться) огорчил его.

* * *

2 мая 1998 года. После вечерней службы остаемся на исповедь. Завтра Неделя жен-мироносиц! Очень хочется причаститься.

Батюшка молится, отпускает грехи, утомлен, серьезен. Тихо готовлюсь дома к причастию и рано утром опять в храме. Очень много прихожан, детей. На душе празднично.

Ничто не предвещает горькой утраты.

Батюшкину проповедь записывают на магнитофон. А после службы отец Алексий приглашает на праздничный концерт. Подготовленные матушкой детские выступления как всегда трогательны и прекрасны своей непосредственностью. Батюшка среди нас, сидит на скамеечке.

И вот матушка поднимает детей, и все поют «Прощание славянки».

А затем попросили батюшку сказать заключительное слово. Несмотря на явную усталость (сегодняшняя проповедь была минут на сорок) батюшка выходит и говорит.

Говорит о счастье возрождения русской песни, о том, что наступит время и мы, «как жвачку, выплюнем этот тяжелый рок» и все чуждое России. Тема возрождения Православного Отечества, счастья жить в России, спасения наших детей постоянно была у батюшки на устах.

* * *

4 мая 1998 года. Поздно вечером звонит Фаина и, плача, говорит: «Наш батюшка разбился». Не поняв, я утешаю:

«Поправится! В какой больнице он сейчас?» – «Да ведь он насмерть разбился!»

* * *

27 мая 1998 года я получила от Саши письмо из Хеврона. Он писал: «Этой трагедией Господь спас душу отца Алексия. Значит, это было важнее для отца Алексия, спасительнее, нежели его последующее служение. Теперь, оставив мирскую суету, он будет молить Всемилостивого Бога о спасении душ наших. А мы, помня его, должны свои слова и дела соизмерять с его поступками и словами. Должны стараться изменить себя к лучшему, как учил отец Алексий; постараться вспомнить, что он говорил, советовал нам в той или иной ситуации».

### Ирина Назарычева. «Представь, что стоишь в вечности»

Что такое батюшка для нас, его чад? Это мама. А мама для каждого – это всё, с ней связана вся жизнь, и рассказать про маму трудно, трудно выбрать главное, потому что главное – всё. Мама тебя вынянчила, вырастила, воспитала, все болезни твои пережила, пропустила через себя все твои горести, все ошибки, все выходки твои простила и покрыла, всю свою любовь отдала тебе, и так – каждому своему чаду. А сколько нас у батюшки было! И для всех нас он – «мама»: терпеливая, любящая, заботливая, всепрощающая, жизнь свою отдавшая за всех нас, своих детей.

Мои воспоминания о батюшке – словно воспоминания детства, и все до́роги, не знаешь, что выбрать, хочется рассказать обо всем. Вот некоторые из них.

1991 год. У нас болела бабушка, она перенесла инсульт и долго лежала в постели, лишь через несколько месяцев стала поправляться, потихоньку начала вставать. На Светлой седмице батюшка приехал к нам освящать квартиру, познакомился с бабушкой. Через неделю прихожу в храм, а батюшка после службы подзывает меня и говорит: «Скажи, что исполнишь мое благословение». Я удивилась, почему он так говорит, и отвечаю: «Конечно, исполню». Батюшка исчезает ненадолго и возвращается радостный, довольный, в руках несет огромный торт, который для него и его семьи испекла одна прихожанка, протягивает мне его и говорит:

«Ты возьмешь этот торт и отвезешь бабушке, скажешь, что она мне очень понравилась, я ей посылаю торт, пусть ест и поправляется». Отказываться нельзя – благословение нужно исполнять. Я беру торт, привожу его домой, а вечером бабушка и мои домашние пьют чай с чудесным тортом, вкусноты необычайной. А бабушка с тех пор на все вкусное, что ни приготовишь, говорила: «Я знаю, откуда она это принесла – из церкви».

1993 год. Перед Великим постом у меня совсем не было денег; наступают сплошные седмицы, так хочется съесть чего-нибудь скоромненького, а купить не на что. Батюшка как чувствовал: подошел после службы, протянул деньги и сказал: «Благословляю купить молочка, сметанки, творожку и заговеться как следует». Я чуть не заплакала, как раз думала: «Без мяса-то ладно, а вот сметанки и творожку так хочется поесть перед постом, без этого не смогу».

Однажды, когда батюшка еще служил в Крылатском, раба Божия Анастасия попросила меня купить оконное стекло – в разбитое окно дуло, а в их районе это было трудно. Стекло я ей купила, сложность состояла в том, как довезти его из центра, где я живу, к Насте в Крылатское. Прихожу в храм на службу, а Настя говорит: «Мы к тебе с батюшкой сегодня за стеклом приедем». Батюшка находил время, чтобы и в этом нам помогать. И приехал, и забрал стекло, и отвез его Насте. Все это он делал так весело, так легко, что никто даже и не чувствовал, что обременяет батюшку, а наоборот – как будто ему доставляло радость привезти что-то, что-то отдать, поделиться чем-то.

Делился батюшка всем легко. Уже в Митине, помню, привез целую машину яблок с дачи и раздал всем. Нам привез мешок картошки, которую они накопали с матушкой у себя в деревне (в тот год было трудно с продуктами: началось подорожание, все старались запастись хоть чем-то на зиму). Но мало того, что привез – еще втащил этот тяжеленный мешок на шестой этаж к нам в квартиру. Лифт, как нарочно, в тот день сломался, а батюшка идет с увесистым мешком картошки на плечах, весело разговаривает, шутит, как всегда улыбается.

Батюшку именно таким: веселым, улыбающимся, жизнерадостным, даже восторженным – помнят все. Он все делал легко и с радостью, никому не приходило в голову, что ему что-нибудь может быть трудно, тяжело, что он что-то может и не делать, это не его забота. Он заботился обо всем.

Рядом с батюшкой становилось легко и радостно на душе. Расстроился из-за чего-то, тяжесть какая-то на сердце, а встретишь батюшку по дороге к храму, батюшка просто подвезет до храма на машине, скажет что-нибудь ободряющее – и уже маленький праздник, думаешь: «Как все хорошо, какое счастье, что есть батюшка». Однажды я обиделась на батюшку, иду в храм надутая, а на душе все равно радость и все ликует внутри: «А я иду к маме».

Моя подруга ездила к батюшке исповедоваться из Белоруссии, из Полоцка. Она рассказывала, что был в ее жизни период, когда долгое время ее мучила одна мысль – беспокойство о сыне, все время крутилось в голове: «А что, если...». И с этим «если...» она приехала в Москву и направилась прямо к батюшке в Митино. Приехала перед службой, батюшка усадил ее на скамеечку перед храмом и сразу же сам высказал ей то, чего она больше всего боялась, чем мучилась столько времени. Батюшка все это ей изложил и закончил словами: «Ну, если и так будет, ничего страшного». У нее вдруг сразу стало так спокойно на душе, и вся проблема куда-то исчезла. А батюшкины слова: «Все у тебя будет хорошо», сказанные в трудную для нее минуту, поддерживают ее и сейчас.

Вспоминаются случаи батюшкиной поддержки во всем – и в большом, и в малом, даже курьезы. Однажды батюшка освящал квартиру в Крылатском и взял с собой нескольких чад, в том числе и меня. После освящения квартиры хозяйка устроила угощение и всех пригласила к столу. Я накануне отравилась и тихонько сказала об этом батюшке, попросив разрешения уйти, поскольку есть я ничего не смогу. Батюшка, ни секунды не размышляя, радостно улыбнулся, развернул меня к столу и сказал: «Я вчера тоже отравился, но мы сейчас всего наедимся, и ничего не будет». Так оно и случилось. И ела я, как это ни странно, с большим аппетитом.

Батюшке всегда можно было позвонить, в любое время обратиться с любым вопросом. Многие звонили, когда заболевал ребенок, не врачу, а сначала батюшке, ведь он сам врач. Когда у нас бабушка серьезно заболела второй раз, я тоже сразу позвонила батюшке: «Что делать?» И получила ответ: какую первую помощь оказать, какие таблетки давать, какая дозировка. Мы все к этому привыкли: растеряешься, заскорбишь, что-то случилось – сразу звонить батюшке, сразу бежать к своей «маме».

Самые чудесные воспоминания, связанные с батюшкой, – это воспоминания о восстановлении храма Рождества Христова в Митине, первые службы в нем. Восстановление храма – это всегда чудо. Так получилось, что мы – первые прихожане, батюшкины чада, почти все только начинали ходить в церковь. И батюшка возился с нами, как с детьми, учил петь, читать, объяснял службу. Он сумел всех нас объединить, создать из нас семью. И сейчас, уже после батюшкиной смерти, мы чувствуем себя его детьми, а друг друга считаем братьями и сестрами.

Каждое воскресенье после службы батюшка проводил с нами занятия. К занятиям батюшка никогда не готовился, а все у него получалось так складно, так четко, что весь смысл службы, годичного круга богослужений, смысл песнопений – все становилось ясным. Он объяснял все очень доходчиво, иногда просил нас подготовиться и сделать доклад на какую-нибудь тему. А когда он сам рассказывал о службе, то весь загорался и говорил: «Это все так просто, так логично, одно из другого вытекает, все так понятно». И правда, все и нам становилось близким и понятным. Мы жили храмом и службами.

Часто батюшка ходил с нами гулять в лес, а по дороге рассказывал много интересного, отвечал на вопросы. Очень любил батюшка петь, прямо в лесу или в поле разучивал с нами что-нибудь к службе.

На трапезу после воскресной службы приходили все, кто был в храме. Трапеза была очень скромной, но все очень любили это время, потому что батюшка благословлял кого-нибудь читать духовные поучения или сам что-нибудь нам рассказывал. Однажды во время трапезы батюшка стал объяснять нам смысл, духовное содержание иконы. Отец Михаил, который там присутствовал, сам иконописец, был настолько потрясен глубиной батюшкиных познаний и той легкостью и щедростью, с которыми он этим делился, что сказал: «Я узнал об этом совсем недавно и считал это таким откровением для себя. А вы, отче, ведь вы не иконописец, откуда вы все это знаете?» Батюшка улыбнулся и сказал: «Я не знаю, откуда, кто-то рассказал, наверное».

Батюшка очень любил детей, а дети – батюшку. Отец Алексий окормлял детей в 15-м детском доме и часто, когда рассказывал о них, плакал. Детдомовские дети первое время, когда только открыли храм в Митине, приезжали на службы целыми группами.

Уже после батюшкиной смерти я пришла в один храм, там исповедалась у священника, а он, узнав, что я чадо отца Алексия Грачева, сказал: «Так получилось, что я сейчас езжу в интернат к детям, которые раньше были в 15-м детдоме, все они помнят батюшку и молятся о нем. Мы только вчера служили панихиду». Для меня эта встреча и слова незнакомого священника были большим утешением.

В этом же храме я получила еще одно утешение – как напутствие всем нам от батюшки. После исповеди я пошла вглубь храма и встала около иконы, которая лежала на аналое. Когда я посмотрела, что это за икона, то остолбенела, первый раз видела такую икону: Божия Матерь, а перед ней на плащанице – Спаситель, внизу написано: «Не рыдай Мене, Мати». Это было 9 мая 1998 года, на шестой день после батюшкиной смерти.

Земное и небесное – все так связано, и это батюшка чувствовал всегда.

Еще в Крылатском, на Пасху, было так хорошо, так празднично, что я сказала батюшке: «Батюшка, так хорошо, что страшно, что это когда-нибудь должно кончиться». А батюшка ответил: «А ты представь, что уже сейчас стоишь в вечности».

### Анастасия Колягина. Отстаивать своих чад до победы

Впервые отца Алексия Грачева я встретила в храме в Крылатском. В батюшке привлекала неброская внутренняя красота, ласковое участие к каждому, живое тепло.

Вскоре Господь судил мне потрудиться в этом храме. Работая в трапезной, я любила редкие минуты общения с батюшкой наедине. Однажды он вдруг спросил: «Пойдешь со мной?» Не раздумывая, мгновенно согласилась, даже не спросив – куда, когда, зачем?

Скоро я узнала, что батюшка назначен настоятелем в Храм Рождества Христова в Митине. Он позвонил и пригласил на первую службу.

Отец Алексий всегда был ласков, радостен, деятелен. Как мать, одна растящая маленького сына, я постоянно чувствовала его плечо, руку помощи.

В это время я жила в коммунальной квартире в 10-метровой комнате. Освободились две комнаты – съехала семья. Батюшка бился за то, чтобы освободившуюся площадь присоединили, и за мной осталась вся квартира, – благословил и дал денег на приватизацию.

Отец Алексий был отважным и смелым, отстаивал своих чад до победы.

Батюшка был музыкально одарен: играл на фортепиано, скрипке, гитаре, сочинял стихи и пел. Мы очень любили, когда отец Алексий среди службы приходил к нам петь на клирос, – все преображались, подтягивались.

Был он незаурядным рассказчиком, обладал артистизмом, умел держать внимание окружающих и вместе с тем не быть навязчивым.

Зажигая всех вокруг себя своей любовью к Господу, неизменно вызывал любовь каждого вновь пришедшего, и тот после первой встречи уже не хотел с ним расставаться.

А сколько отец Алексий помог как детский врач! Бывало, позвонишь, а батюшка по телефону ставит диагноз, который потом подтверждается.

Безропотно перенося страдания (то рука у него, а то ногу сломал) отец Алексий всегда был радостен и благодарен Богу. Он любил молиться и старался вдохнуть в нас эту любовь.

Господь по молитвам батюшки меня помиловал. Случилось это так: я страдала аллергией на пыль, а накануне Пасхи заболела. Приехала в храм с температурой. Подхожу к батюшке: «Батюшка, болею, как благословите?» –«Возьми веничек, подмети храм». – «Как?! Не могу, ведь у меня аллергия на пыль!» – «Ты что, Настя? Это пыль святая». С внутренним ропотом подметаю храм. И, как ни странно, реакции на пыль не было. Нет ее и сейчас.

Один раз у меня было тяжелое искушение, я не знала, как поступить, переживала; казалось, что от принятого решения зависит вся моя будущая жизнь. Отец Алексий дал мне деньги и сказал: «Поезжай в Крым, сейчас же, на две недели». Я не хотела, внутренне сопротивлялась, плакала, но поехала. И когда приехала к морю, то поняла всю мудрость батюшки. Спустя какое то время все мои волнения и сомнения затихли, и проблема незаметно разрешилась сама собой.

Поражало всех и то, какие точные благословения давал батюшка. Стоило поступить по своей воле – приходило осознание, что за ослушание приходится терпеть скорби.

Все чада ревниво тянулись поближе к батюшке, чтобы согреться у горячего костра его любви, каждый считал, что именно его батюшка любит больше всех.

И сейчас отец Алексий не оставляет нас своими молитвами, и живая память о нем не дает поступать опрометчиво. Всегда встает вопрос: «А как бы благословил сейчас батюшка?»

### Ольга Никонова. «Зло можно победить только Любовью!»

Отец Алексий для меня и моей семьи дорог как духовный наставник и руководитель. Знакомство произошло в сентябре 1992 года при нашем переезде в Митино. Потом была незабываемая поездка всем приходом на праздник преподобного Сергия в Лавру с ночевкой в Вифанском скиту. Всю ночь батюшка исповедовал, а утром служил раннюю Литургию, на поздней мы были в Лавре, и он постоянно беспокоился о каждом: «Как себя чувствуете, как покушали, как спали?» Он всегда был полон добра и любви к людям, желания понять, помочь, вразумить, утешить, помолиться. Даже после краткого общения с ним становилось понятно, какая с тобой рядом духовная сила и высота, и в ответ хотелось быть лучше и чище. После исповеди было так спокойно и легко на душе, так помогали советы и наставления батюшки, что собственная жизнь, несмотря ни на что, казалась налаженной, и верилось, что если и возникнут проблемы, батюшка поможет духовным наставлением и молитвой. Исповедь для всех была долгой и основательной – и для взрослых, и для детей. Однажды моя девятилетняя дочь провинилась, отец Алексий исповедовал ее сорок минут, пока покаяние не стало искренним.

Незабываемы поучительные духовные беседы на занятиях по Закону Божьему, проводимых батюшкой в Воскресной школе, во время которых родители стояли у двери и слушали, стараясь не пропустить ни слова.

Многие семьи полностью воцерковились благодаря этим занятиям. Памятны также паломнические поездки батюшки с детьми из Воскресной школы. В автобусе отец Алексий садился на последнее сиденье и дорогой подолгу беседовал с каждым, наставлял, утешал, поучал.

Поистине подарками для прихожан были праздничные трапезы на Рождество, Пасху, именины батюшки. Всем так хотелось послушать «живое» слово отца Алексия, его песни, рассказы-притчи, проповеди, что трапезная была переполнена.

Много случаев в моей жизни связано с отцом Алексием. Два года по благословению батюшки я трудилась в храме, работала в церковной лавке в магазине. Ко мне подходили разные покупатели, некоторые были озлоблены, враждебно настроены по отношению к Православию. Меня смущал вопрос, как разговаривать с такими людьми. Батюшка меня вразумил: «Зло можно победить только Любовью! Относись ко всем с добром и лаской, тогда зло тебе повредить не сможет».

В 1998 г. я серьезно заболела, отец Алексий, как обычно, с большим вниманием отнесся к моей беде, помог попасть на консультацию к ведущему специалисту. Поинтересовался, нужны ли деньги на операцию. Я сказала, что «такса» в больнице 300 долларов, но так как у меня их нет, то неизвестно, каким будет результат. И вот незадолго до операции батюшка вручил мне во время службы конверт с этой суммой. Я разволновалась и сказала, что мне нечем будет возвратить. Отец Алексий посмотрел на меня очень внимательно своим светлым взглядом и ответил: «Это тебе Бог дает!.. Его благодари!»

Батюшкина любовь помогает нам и сейчас, поддерживает в скорбях и немощах. И каждый раз, бывая в Рождественском храме, моя семья спешит к могилке отца Алексия – поклониться ему, испросить его молитв и благословения на свои дела житейские, как у живого.

### Владимир Шалыгин. Крещение

В Крещенский сочельник отец Алексий благословил нас пробить иордань на пруду в селе Рождествено.

Вначале пилили лед двуручной пилой, просверлив лунку. У Саши Майорова от усердия соскользнули с руки командирские часы с браслетом и тихо погрузились на илистое дно пруда. Это был подарок супруги и деток к юбилею Саши, и от нас не укрылось, что он опечалился.

Тогда один из нас разделся, и его медленно, чтобы не замутить тину на дне, опустили на тикающие часики. Из проруби торчала одинокая бородатая голова ныряльщика-любителя. Тут подошел отец Алексий с возгласом, что мы немного поспешили с погружением до водосвятия. Единственное, что могла прохрипеть Борода: «Батюшка, благословите!», – и тут же получила благословение.

…Когда на десятилетие со дня освящения Рождественского храма служилась панихида на могилке нашего любимого батюшки Алексия, где стоит большой белый мраморный крест-памятник, казалось, что он вырублен из крещенского иорданского льда от купели, словно у батюшки постоянная иордань, как у преподобного Серафима – Пасха!

Бывший участник «ледового побоища» отец Игорь Фомин (тогда еще только семинарист) отслужил панихиду, и к нему выстроилась очередь получить благословение. Благословился и высокий курсант – Саши Майорова «чадовище», и на его могучей руке блестели те самые «закаленные» командирские часики, которые бойко тикали тропарь: «Во Иордане крещающеся…». Они ходят до сих пор, не останавливаясь и не отставая от времени нашего дорогого батюшки.


«Попадет ли ослик в рай?»

В Рождественский сочельник храм подогревается технической трубой-пушкой. Алтарь из свежей некрашеной фанеры – вроде неструганных яслей. Стройное пение клира поднимается под своды с облупленной штукатуркой. И при мерцании свечей – эффект «рваного неба» города Толедо с картины художника Эль Греко – все, как в рождественском вертепе.

Детишки задали батюшке вопрос: попадет ли в рай ослик, который вез Спасителя? А мы подумали – а что будет со старенькой батюшкиной машиной, которая смиренно, битком набитая, развозила нас после каждой службы.

…Когда приехали с отцом Алексием в Вифанию заказать монахам-иконописцам новый иконостас, то батюшка поделился со своими бывшими сокурсниками, что ему снился Храм, чудно расписанный, и иконостас, весь в золоте. Монахи удивились: «Отец Алексий, а ты, оказывается, еще и спишь?»

Теперь храм расписан, иконостас сияет, и это не сон, а явь. И наш батюшка все это видит, и так же широко улыбается вместе со всеми нами, а рождественская душа его исполнена светлой радости.

### Ольга Сухарева. Батюшка спас мне жизнь

С батюшкой познакомилась, я в этом уверена, по молитвам преподобного Сергия и преподобного Серафима.

Сперва возила сестрицу Нину с ее дочкой Оленькой к мощам преподобного Серафима в Богоявленский собор в Москве. До этого я занималась оккультными «науками», а потом тяжело заболела.

В 1991 году мы с подругой поехали к мощам преподобного Сергия, игумена Радонежского. Я должна была причащаться в Троице-Сергиевой Лавре, но не удалось, и сестрица Нина обещала привезти домой знакомого батюшку. И вот, в конце Великого поста, сестра пригласила отца Алексия Грачева ко мне на квартиру.

Вошел батюшка – худенький, одухотворенный и очень красивый. Я упала на колени и выложила все, что было на сердце, все-все. Какую грязь и гадость пришлось батюшке выслушать! Но какое облегчение я почувствовала! Батюшка, кажется, даже прослезился, а я просто рыдала.

Вот так мы встретились.

Я стала ездить к нему в Крылатское, в храм Рождества Богородицы. Один раз притащила огромную Библию, чем развеселила отца Алексия. Однажды привезла крестик, который сделал мне один художник, – спросила, все ли канонично. Батюшка все одобрил.

А потом отца Алексия перевели в храм Рождества Христова в Митине. Храм был совсем разрушенный, захламленный, колокольня, правда, сохранилась. Во дворе стояли какие-то игровые автоматы.

Когда отец Алексий узнал, что я пою на клиросе в храме Преподобного Сергия в Бибиреве, то попросил помочь им петь – тогда еще не было такого хорошего хора.

В 1992 году мне надо было снова ложиться в больницу. Я не хотела проходить курс химиотерапии, но у батюшки была такая духовная сила, он меня так мягко, но настойчиво уговаривал, что не согласиться было невозможно. Так отец Алексий спас мне жизнь.

Я специально окончила курсы вождения автомобиля, чтобы ездить к дорогому батюшке. Сразу же по окончании курсов поехала, взяв с собой шестнадцатилетнюю Надюшку, дочь моей подруги. Наде батюшка сразу так понравился, что с этого дня она стала посещать этот храм.

Ездили тогда к батюшке со всей Москвы, ну и, конечно, из Крылатского.

У отца Алексия было удивительное свойство – он схватывал все сразу. Все видел, все слышал, все распределял, как-то одновременно все делал. Это мало кому дано. И еще было такое свойство у батюшки: сначала он приглядывался к новичку, уделял ему много внимания, а потом вдруг становился строг к нему.

Как-то в первые дни батюшка пригласил меня на прогулку возле храма. Прошлись по кладбищу, а потом стали подниматься в гору. Смотрю, батюшка запыхался (а ведь он когда-то занимался горным туризмом), видимо, болело сердце – столько он всяких грехов выслушивал!

6 октября 1992 года мы договорились с отцом Алексием, что поедем на 600-летие Преподобного Сергия в Лавру. Встретиться решили на Ярославском шоссе, около моста, где-то ближе к вечеру. Надо сказать, что батюшка тогда окормлял детский дом для детей с неполноценным развитием. Я приехала на машине к условленному месту и стала ждать. И тут заметила, что задымился перегревшийся мотор. Я включила аварийные огни, так как стало смеркаться. Вскоре совсем стемнело, а батюшки все не было.

Смотрю – наконец, едут светлые «Жигули». Это был батюшка! Оказалось, он грузил в свою машину вещи деток из детского дома. Он подошел, покопался в моторе и покачал головой – сказал, что придется тащить машину на тросе домой. Меня испугала такая перспектива. Батюшка немного подумал, потом вдруг махнул рукой и воскликнул, да с такой уверенностью, что я обрадовалась: «А может, поедем? Как-нибудь доберемся. В Лавре у меня много знакомых, там у меня дом родной, поможем тебе». И мы поехали. Сразу как-то и мотор перестал дымиться. Наконец, добрались до Лавры, заехали на территорию. У батюшки там были знакомые монахи. Нас определили ночевать в архиерейские палаты, правда, на полу. На следующее утро, часов в шесть, встретились и пошли к святым мощам Преподобного Сергия. Потом все встали петь. Вскоре к нам присоединились монахи. Получился настоящий хор. Затем отправились в Вифанский скит. Туда уже приехали деточки со взрослыми, которые добирались на электричке. Там мы познакомились с Гришей из детдома, он тогда был еще совсем мальчишкой.

В 1994 году на Крещение Господне первый раз купались в нашем пруду возле Митинского храма в иордани. Батюшка благословил меня читать пророчества. Было холодно, а читать надо было внятно и громко, и голос у меня совсем сел.

Батюшка потом освящал великим чином иордань. Когда мы подходили под благословение, батюшка кропил нас крещенской водой. Когда подошла моя очередь, отец Алексий вылил на меня из чащи всю оставшуюся воду, так что я была вся мокрая.

Из Данилова монастыря приехала братия с архимандритом Алексием (Поликарповым), настоятелем. Он был духовником отца Алексия. Мы все взяли благословение у архимандрита Алексия и пошли купаться. Я залезла первая. Народ, кто с санками, кто с лыжами, кто просто так, по-зимнему одетые, стоял и дивился, что мы лезем купаться в такой холод. Батюшка искупался даже два раза, еще и за матушку. Потом мы все пошли в храм и пили чай.

В 1996 году я лежала в Гематологическом центре. Батюшка навещал меня, по-моему, три раза. Два раза он приезжал до операции. Когда батюшка был у меня в первый раз, он меня причастил. Его даже попросили окропить святой водой ординаторскую. Потом отец Алексий приезжал уже с хором, пели мою любимую стихиру – великомученику Георгию Победоносцу. После операции батюшка тоже меня навещал.

Батюшка любил вспоминать, как он окормлял детский дом для деток неполноценного развития. Отец Алексий всегда говорил, что мир еще стоит из-за этих деток, они просто мученики. Вспоминал один случай, когда он причащал детишек. Подносят к Чаше ребеночка, у которого нет ни ручек, ни ножек, потом другого такого же, а ходячий ребенок называет их: «Святая Елена, святой Михаил…» – и так далее. Действительно, так оно и есть, Господь все видит. Батюшка любил вспоминать одну девочку, которая совсем не умела говорить. Отец Алексий крестил ее. Постепенно она научилась разговаривать, отвечать на вопросы. Наконец, когда девочка подросла, ее перевели в другой детский дом. Батюшка получил от нее письмо, в котором она писала, что с ней всегда и везде Господь.

Зимой 1993 года батюшка освятил нашу квартиру. Затем он прочел молитвы о тяжко болящей – для меня. Мы с сестрой стояли на коленях, и было даже страшно – такие строгие и проникновенные слова произносил батюшка. Потом мы сели ужинать. На столе были свежие огурцы, и батюшка, как оказалось, очень любил их. Как он их ел – ну, просто загляденье! В тот вечер он спел нам несколько духовных песен, аккомпанируя себе на гитаре. Я первый раз слышала, как батюшка играет, и была просто счастлива.

Батюшка много раз приезжал ко мне, когда я уже ездила в коляске, и причащал. Когда батюшка у нас бывал, его всегда находили по телефону или он кому-то звонил сам. Крестить, отпевать – батюшка все успевал. Удивительный был человек! И рисовал прекрасно, и пел великолепно, на всех видеокассетах слышен батюшкин голос. А до рукоположения был очень талантливым врачом-неонатологом. Увлекался горным туризмом. И все делал великолепно.

…Уже в 1998 году службу как-то вел отец Алексий Машков, а на клиросе вместе с нами стояли отец Алексий Грачев и отец Сергий Николаев – они очень любили присоединиться к хору, когда это удавалось. Стоим, поем. Неожиданно отец Алексий оборачивается ко мне и говорит отцу Сергию: «А это наше солнышко!» Я очень смутилась, а отец Сергий посмотрел на меня и улыбнулся.

3 мая 1998 года, как раз было начало недели жен-мироносиц, я почему-то не смогла быть в храме и осталась дома. Ко мне приехали сестра с племянником и привезли чудесный торт. Оказывается, это батюшка велел отвезти мне торт…

### Н.И. Прозорова. Мы были как одна семья

Как мы стояли Великим постом в храме – Наташа Белякова, я и моя мама! Это были первые постовые службы. Холодно было очень. На свое пальто мы надевали еще что-то, под ноги клали картонки. Батюшка служил, читал Евангелие. После службы он никого не отпускал: «Все остаются чай пить. Вы замерзли». А потом всех развозил домой. Сколько человек в машину садилось! По десять человек, если не больше. Мы думали, что машина лопнет.

Дорога к храму была трудная, грязная. Транспорта тогда еще не было, да и самой дороги, как таковой, тоже. Детей – в багажник. Мы все, весь приход, были как одна семья. Мы летели в храм! Утром ли, вечером, с работы – только туда.

Батюшка мог говорить проповедь два часа, и мы слушали на одном дыхании. Каждому казалось, что батюшка говорит лично для него, отвечает на его вопросы, оценивает его поведение. Иногда бывало стыдно. Батюшка знал каждую семью прихожан и духовно направлял каждого.

После праздничных ночных Литургий на Рождество Христово, на Пасху праздник продолжался в трапезной. Хор пел колядки, пел батюшка под гитару. Оставались ночевать в храме, чтобы продолжить общение, вместе помолиться на утреннем богослужении.

Все, кто приходил к нам в храм, становились нашими прихожанами. Валя с Женей рассказывали: «Мы только подошли на благословение к Кресту, как батюшка сразу спросил: "Кто вы? Какие проблемы?" И мы уже не могли отойти от него».

Когда была первая праздничная трапеза без батюшки – мы все плакали, весь клирос. У меня слезы лились. Так его не хватало!

Была Пасха. Я с моей племянницей Татьяной присутствовала на трапезе. Когда уходили днем домой, батюшка был на колокольне – звонил. Он нас увидел и кричит с колокольни: «Надежда, Танечка! До свидания! Ангела хранителя в дорогу!» У меня слезы текли от такого внимания, любви, от радости. И так он относился к каждому.

Я очень боюсь высоты. На Пасху все поднимались за батюшкой на колокольню. Я говорю: «Батюшка, я боюсь». Батюшка говорит: «Надежда, благословляю!» Я просто долетела до колоколов.

Как был разрушен храм! Свечи стояли в коробках с песком. Когда появились первые подсвечники, как радовался батюшка! Мы все радовались. Батюшка «летел» и каждому показывал, что купили...

Все, что нужно было для храма, все привозили на его машине: светильники, зеркальные плитки для потолка в трапезной, елки для праздника.

Батюшка направлял нас. Начинаем поститься, как батюшка благословил: с маслом, с рыбой. Потом строже, потом – как положено по Уставу. На исповеди батюшка уделял каждому столько времени, сколько считал нужным. Служба могла начаться позже. Вечером исповедь могла идти до десяти-одиннадцати вечера. Пока всех не поисповедует, домой не уйдет. Каждому давал наставления.

Храм был главным в нашей жизни, на часы мы не смотрели. Батюшка закончил, мы еще уберем подсвечники – и идем через лес домой в темноте. Радовались, пели тропари, «Святый Боже»... Это – если батюшка благословит. Как-то пошли вечером лесом без благословения. Только спустились к лесу – какие-то голоса. Мы испугались, вернулись и пошли окружной дорогой к автобусу. После канонов Андрея Критского набиралось шесть – семь человек, и батюшка благословлял идти домой лесом. Светила луна, было светло, как днем.

Как батюшка любил детские праздники! Весь приход оставался на эти праздники. Чувствовали себя одной семьей.

Матушка готовила с детьми такие интересные постановки! Подбирали музыку, разучивали хореографию, делали костюмы, декорации, репетировали.

Помню, в первый год, летом, на Литургию утром сходишь, потом идешь на вечерню. Батюшка между службами гуляет в лесу, с ним матушка, ребятишки и «крылатские» – они не уезжали домой.

Теперь все встречаемся в день памяти батюшки.

### Григорий Рогожкин. Я для батюшки был родным

Я рос в детском доме, когда к нам стал приходить батюшка из храма Рождества Пресвятой Богородицы в Крылатском. Так я узнал отца Алексия. Я был потрясен, когда разрешили крестить детей. Отец Алексий целые дни, с утра до позднего вечера, совершал обряд крещения, и ему удалось окрестить целый корпус тяжелобольных детей. Он даже находил свободное время для проведения бесед, и многие ребята слушали его не отрываясь. Беседы были такими простыми, ненавязчивыми, что у меня возникло желание поближе познакомиться с этим батюшкой. Через некоторое время отца Алексия назначили настоятелем Храма Рождества Христова в Митине, где я и стал у него духовно окормляться.

Посещая этот храм в первое время, я видел, как тогда еще небольшое количество прихожан, замерзшие от холода, но с радостными лицами, молятся Творцу. Поневоле думалось – вот она, духовная полнота жизни, что еще человеку нужно? Ну, а службы были у батюшки необыкновенные, полные любви и кротости, тепла и высокого настроя.

Отец Алексий обладал редкостным смирением. Его проповеди заставляли задуматься над своей жизнью, учили исповедоваться, каяться по-настоящему. Я для батюшки был как родной, он даже хотел меня усыновить, но не успел. Общаясь с ним, я понимал, что отеческой любовью он любит всех приходящих в храм. Помню один случай, когда между двумя службами, утром и вечером, батюшка распределил певчих и еще нескольких человек отдыхать по всем свободным комнатам и даже в своем кабинете, а сам, сидя, дремал в своей машине. Отец Алексий очень любил детей, в храме можно было видеть много прихожан с детьми. Он с ними ставил спектакли на Рождество, вел Воскресную школу, даже на Литургии в день его похорон было много причастников-детей.

Отец Алексий помог мне встать на верный путь. Своей любовью он много дал мне того, чего никогда не дал бы мой отец.

Когда я рос в детском доме, то у меня были мысли о том, что детдомовские ребята – это отбросы общества, и что всю жизнь нам придется скитаться по домам-интернатам. Но благодаря батюшке такие мысли исчезли. По милости Божией я работаю и учусь, постоянно ощущая молитвенное присутствие моего дорогого и любимого батюшки отца Алексия.

### Раба Божия Наталья. Бабушкина раскладушка

В 1997 году батюшка нас с мужем обвенчал – это было началом церковной жизни нашей семьи, а в 1998 году его не стало. Но роль этого общения невозможно переоценить: отец Алексий ввел меня, крещеную, но совершенно не имевшую представления о духовной жизни, – своей решительной, но в то же время мягкой, дружеской рукой – в Любовь Божию. Иначе не назовешь то чудо, которое скрывается за каменными стенами сооружения, увенчанного главкой с золотым крестом.

Видя жизнь отца Алексия со стороны, зная отзывы о нем близких ему и любящих его людей, я была поначалу лишь спокойным наблюдателем. Вопросов и смущений, каких много у новоначальных – почему так, а не по-другому, – не возникало, хотя совесть мне всегда указывала даже на небольшие «несправедливости» происходящего вокруг. Для священника казалось единственно возможным быть молитвенным, добрым, чутким, внимательным, тактичным, искренним, всегда радостным, неизменно приходящим на помощь, терпеливым, усердным во всяком деле, простым, доступным и теплым в общении и, наконец, любящим всех – в том числе и нас, которые всего-то полтора месяца как начали приезжать в его храм по воскресеньям. И даже нас он после службы всегда, когда была такая возможность, сам приглашал в трапезную и усаживал рядом с собой.

Вообще, отец Алексий удивительно умел общаться со всеми на равных. Даже не на равных, а почитал того, кто находится рядом, – выше себя! Мне это особенно бросалось в глаза – ведь я только переступила церковный порог и относилась к любому батюшке со священным трепетом, если не с ужасом. Я была похожа на мальчика, который, увидев священника, заходящего в поезд дальнего следования, восторженно зашептал маме: «Смотри! Я знаю, кто это, это – Боженька!» Но мама благоразумно вразумила свое чадо: «Нет, сынок, это батюшка, он служит в церкви и будет ехать с нами в одном вагоне».

Такой благоразумной мамой был для меня отец Алексий. Он многое в моем сознании поставил на место. Но не словами, не нравоучениями, а только любовью, смирением, самоотверженным служением ближнему – а ближним являлся каждый встретившийся ему человек – воспитывал нас батюшка. Общаясь с ним, не приходилось задавать лишних вопросов.

«Хороший у вас батюшка?» – как-то задали мне вопрос. А я ничего не могла ответить, потому что была уверена, что все священники такие, – ведь они должны такими быть, что ж тут особенного?

Начинать ходить в храм было для меня очень тяжело. Приехав впервые и прочитав в расписании служб, что сегодня всенощное бдение, недоуменно спросила будущего супруга: почему же он не предупредил, что это на всю ночь? Моя церковная жизнь начиналась с нуля. Приходилось заставлять себя выстаивать казавшиеся невыносимо долгими службы, из которых понятно было только «Господи, помилуй» и «Слава Отцу и Сыну и Святому Духу...». Вообще я почему-то была уверена, что во все, что читается и поется на службе, вникать, во-первых, нет никакой возможности (ну ничего же не понятно), во-вторых, нет необходимости, а нужно только присутствовать. Лишь потом с удивлением узнала, что хор поет от лица молящихся.

Так я «присутствовала» и на собственном венчании. Запомнилось только, как пели «многая лета» (потому что громко), и как в проповеди батюшка сказал, что счастливым браком может быть только брак христианский (потому что в душе не согласилась с этими словами). Все последующие годы супружеской жизни, которая, молитвами батюшки, происходит в лоне Православной Церкви, и примеры нецерковных браков близких людей очевидно доказывают, что отец Алексий был полностью прав, как бы некоторым из нас – да и мне раньше – ни хотелось с этим поспорить.

Как-то, стоя на вечерней службе, я, по своему обыкновению, витала в облаках. Но тут батюшка сам вышел на клирос и стал подпевать – а у него был исключительный слух и необычайно проникновенный голос. И вдруг в меня стало входить каждое слово поющегося псалма, словно огненными стрелами пронизывая всю насквозь. Эти слова, оказывается, несут в себе огромный духовный смысл, прочувствовав который, начинаешь понимать все величие происходящего и свое ничтожество. Слезы покатились градом. С тех пор я уже сама старалась не стоять безучастно, но вникать в каждый стих, каждое священное слово.

Еще запомнилось, как на всенощной батюшка, весь сияющий, в серебристом облачении, выходил и пел прокимен на глас 6-й: «Господь воцарися, в лепоту облечеся». И было необыкновенно величественно, радостно и красиво это пение, которому вторили на клиросе, и очень хотелось тоже облечься в эту «лепоту», о которой поет батюшка, или хотя бы в такую же радость, какой он сам сияет. Свет Христов просвещает всех. И батюшке было дано нести этот свет людям.

Отец Алексий говорил удивительные проповеди. Один раз он рассказывал про старушку, которая раздавала людям все из своего дома: то шкафчик, то люстру, то кровать... Все были уверены, что у бабуси дом – полная чаша. Но когда та умерла, увидели, что в ее пустой квартире стоит одна раскладушка, – то есть, по Евангельскому Слову, она раздала все, что имела. И батюшка с воодушевлением предположил, что Ангел-хранитель этой бабушки обязательно разгонит всех бесов на мытарствах, вооружившись этой самой раскладушкой. В храме стояла недоуменная тишина. Может быть, не всем понятен был этот образ, но мне бабушкина раскладушка будет припоминаться всю жизнь.

Было у меня неверное представление о загробной участи священников. Мне казалось, что все батюшки уже сейчас настолько «свои» Богу, что по своей кончине сразу же попадают в рай. Уверена, что в отношении отца Алексия я в этом не ошиблась, но сам батюшка был о себе другого мнения. Выяснилось это для меня однажды по дороге домой. О том, как батюшка подвозил прихожан в несколько рейсов от храма до метро на своей машине, думаю, уже сказано немало. На этот раз мне повезло: отец Алексий ехал в Данилов монастырь, а мне оттуда до дома рукой подать. И вот по дороге он рассуждал с кем-то о том, какая нелегкая предстоит работа в храме при институте Склифосовского, настоятелем которого он был назначен. Перечисляя всевозможные трудности, закончил словами, сказанными с таинственной светлой улыбкой: «Но, если там работать, можно спастись». Меня как обухом по голове – и он еще сомневается в своем спасении?! Сейчас, конечно, понимаю, что без такого смирения ни о каком спасении и думать нечего, но тогда это было для меня откровением.

На что же надеяться нам, сидевшим пассажирами в его машине? Если воспользоваться образностью отца Алексия, то, наверное, на то, что по смерти каждого из нас батюшка обязательно найдет какую-нибудь колесницу, чтобы доставить своих чад от самого смертного одра прямо к Господу и любовью своей дерзновенно (он любил это слово) заступится за нас перед Нелицеприятным Судией.

Закончу его же словами. Высаживая меня метрах в пятистах от дома, отец Алексий тогда извинился: «Прости, что до дома не довез, я бы обязательно, но могу опоздать на исповедь».

### Раба Божия Светлана. «Люди живут, пока их помнят. . .»

Летом 1990 года мои ученики из 4-го класса «Б» школы № 1128 в Крылатском неожиданно предложили отработать летнюю трудовую практику на территории храма Рождества Пресвятой Богородицы. Я осторожно согласилась; мы обратились к настоятелю храма отцу Николаю Морозову и получили разрешение. Вскоре ребят полюбили на приходе. Там мы и познакомились с отцом Алексием, ставшим для нас духовным наставником.

Отец Алексий рассказывал ребятам об иконах, читал жития святых. Закончив работу, они не хотели расходиться по домам, искали любого повода задержаться, чтобы поговорить с батюшкой: мыли его «четверку», ходили с ведрами на родник для трапезной...

Когда наступила осень и начался учебный год, пришлось отпускать ребят на службу даже с уроков – так тянуло их в храм; да и я почувствовала, что дети – эта та ниточка, которая и меня теперь крепко связывает с храмом. Я проводила там свой методический день, среду, а своих ребят отпускала на Литургию с любого урока.

Когда в моем классе отменялись по какой-либо причине занятия, мы на службу ходили всем классом. Это были такие счастливые дни! В будни народу в храме почти не было. Мы входили в притвор, затаив дыхание (ребята снимали пионерские галстуки и прятали их в карманы). Слышался благолепный голос нашего батюшки, тепло и спокойно становилось на душе. Батюшка, видя, как пространство храма быстро заполняет собой детвора, на мгновение останавливался, приветствуя их радостной улыбкой и возгласом: «Народ Божий идет...»

Через некоторое время я осмелилась обратиться к отцу Алексию с просьбой приходить в школу для проведения катехизических бесед. Боялась – и того, что он откажется, и его согласия. Не знала, как воспримут мои начинания и коллеги в школе, и администрация, и родители учеников. Действительно, большая часть взрослого поколения тех лет была уверена в том, что «религия – опиум для народа», что «церковь помрачает ум», «парализует деятельную энергию человека». Но уже после первого урока батюшки я успокоилась, потому что поняла: даже если собрать всех самых важных чиновников Департамента образования на уроке отца Алексия, кроме благодарности ему и желания быть чаще рядом – других помыслов возникнуть не может.

А начал батюшка тот свой первый урок так:

– Ответьте мне, отроки, на такой вопрос: какая часть нашего организма отвечает за знание?

– Голова! Мозг! – раздаются отдельные, пока робкие голоса.

– Правильно. А какой частью мы чувствуем, любим, верим?

– Сердцем!!! – довольные первым удачным ответом, кричат дети.

– Правильно. Но еще вернее будет сказать: всем своим существом. – Эти слова батюшка произнес очень сокровенно, таинственно, тихо, делая паузу после каждого слова. – А теперь скажите, что важнее: знать – частью нашего организма или верить и любить – всем своим существом?!

В классе воцаряется гробовая тишина: все осмысливают батюшкины слова, гениальные в своей простоте. Потом звучит ответ на заданный вопрос:

– Любить и верить всем своим существом.

Отец Алексий одобрительно улыбается и добавляет:

– Только не забывайте, что голова – это тоже часть нашего всего существа, поэтому стремиться к знаниям вы должны обязательно.

Теперь я знала, что ни администрация школы, ни мои уважаемые родители учеников, большую часть которых составляли бывшие военные и партийные работники, не будут мешать нам с ребятами идти по единственно верному пути.

Отец Алексий очень увлеченно работал в классе. Он читал ребятам лекции по литургике, катехизису, истории Православия, иконописному мастерству. Привозил с собой много литературы, в то время еще не слишком доступной для обычных покупателей.

На уроки в школу приезжал и отец Роман (Тамберг) с подарками от монашеской братии для всего класса.

Сложные богословские понятия преподносились детям доходчиво, с яркими и образными примерами, а чтобы детский разум мог воспринять поток этой сложной и интересной информации, отец Алексий и отец Роман часто шутили. Например, отец Роман обращается к Антону, самому болезненному и ужасающе худому пареньку с забавно оттопыренными ушами:

– Антоний! Ты, похоже, чрезмерно постом увлекаешься? Нельзя ничего до крайностей доводить. Я вот, видишь, тоже доувлекался... – приподнимая руками лежащий на учительском столе живот, говорит отец Роман.

Ребята смеются... А Антона так по сей день все и зовут – Антоний.

Почему отец Алексий согласился быть рядом с моими учениками, еженедельно приходить в школу на уроки, ездить с моим классом в Троице-Сергиеву Лавру, в Свято-Данилов монастырь, организовывать вечера духовной поэзии и праздники Рождественской елки? Сам батюшка однажды в ответ на мою благодарность за его наставничество сказал, что мы даны ему для стяжания духовного опыта водительства отроков: на него смотрели тридцать пар умных глаз подростков тринадцати-четырнадцати лет. Казалось бы, такой трудный возраст. А эти – гурьбой в храм!

Больше половины класса были крещены батюшкой Алексием, а некоторые ребята принимали Таинство вместе со своими родителями. Помню, как однажды узнала, что Юли и Лены не было в школе, когда класс писал контрольную работу по физике. Собираюсь разобраться в происшедшем со всей строгостью. После обеда девочки прибегают в школу радостные и счастливые, с мокрыми волосами: «Батюшка окрестил нас!».

Другой случай – Таинство крещения Иры, Насти и их мам. Часов восемь вечера восьмого ноября, на Крылатских холмах совсем темно. Еще не было ни нормальной дороги к храму, ни освещения. Батюшка открыл храм, согрел воду и приступил к Таинству.

А через два месяца после этого он окрестил всю семью моего ученика Олега Данченкова. Его отца, военного летчика, должны были отправить в служебную командировку в Анголу. Как ему не хотелось уезжать туда на пять лет, когда на родине происходило столько перемен! И вот перед отъездом он принял решение о крещении. В парадной военной форме, с цветами и двумя открытками, на которых были написаны сочиненные для батюшки и меня стихи, он с трепетом переступил порог храма...

Батюшка знал о моих детях больше, чем я, и это мне очень помогало работать с классом. Отпуская ребят с уроков на Литургию, я знала, что отец Алексий потом будет говорить со мной – с одной стороны, не нарушая тайну исповеди, а с другой, так, чтобы направить меня по правильному пути в решении той или иной ситуации в судьбе отрока.

Всем классом, стоя на коленях, мы слушали Канон Андрея Критского, соборовались в храме Рождества Пресвятой Богородицы.

Если я не говорила батюшке, что прошу соборовать у меня дома, то он сам два раза в год приглашал меня к кому-нибудь из прихожан. Я любила соборование в храме, но когда у сына случались обострения астмы, рисковать было нельзя – соборовались дома.

Когда батюшка приглашал собороваться к кому-то из прихожан или к себе домой, он обязательно звал всех больных детей из класса.

Последней из всех наших с ним учеников приняла крещение Ирина – умная, талантливая девочка из семьи ученых. Ира шла к Православию сложной дорогой – через познание, стремясь все проверить, словно пощупать руками. Очень много читала святоотеческой литературы, задавала много вопросов. Мне казалось, что Ира никогда не придет к храму. А батюшка терпеливо отвечал на ее вопросы, приносил и приносил ей книги... Уже будучи студенткой Гуманитарного университета, Ира приняла Крещение у отца Алексия.

Был еще такой эпизод в нашей жизни: Витю Москвина на Пасху, когда он возвращался под утро из храма домой, избили так сильно, что он с переломом основания черепа и сломанным носом был отправлен в институт Склифосовского. Отец Алексий, узнав о случившемся, приходил к Вите почти ежедневно; исповедовал, причащал, соборовал и Витю, и всех больных, давал медицинские консультации. Больше года ушло на реабилитацию Виктора.

Отвечая на вопрос, какую роль сыграл батюшка в судьбе моих детей и значит, в моей, хочу сказать вот что: все наши воспитанники благополучны с точки зрения общественной морали и нравственности, все они закончили лучшие московские вузы. Я теперь декан лингвистического факультета МГСУ, и многие мои ребята учились на различных факультетах этого университета.

...Это было зимой 1991 года. Батюшка прибежал на уроки в школу радостный, даже счастливый:

– Ну что, народ Божий, больше на Литургию с уроков не побегаете. Далеко теперь будет.

И рассказал о том, что он, как врач по образованию, назначен настоятелем в храм при институте Склифосовского. Мы и обрадовались вместе с ним, и одновременно огорчились. Грустно было сознавать, что теперь мы будем видеться редко и можем потерять его как преподавателя и наставника из-за множества проблем, которые должны были на него обрушиться.

Прошло некоторое время, и мы спросили у батюшки, почему он больше ничего нам не говорит о том, как идут дела с его переходом в новый храм. Вот тогда он и рассказал нам о том, что в институте располагается Музей медицины, директор которого не собирается отдавать храмовое помещение Церкви.

– Ну, ничего, – заканчивая рассказ, говорил батюшка. – Будем потихоньку, со смирением, молебны у храма служить. Увидят все, что мы ничего плохого не собираемся делать – и уступят нам.

Вот так искренне, по-детски, верил отец Алексий в торжество справедливости. Шло время, а в помещении храма при институте Склифосовского так и не возобновились богослужения.

Батюшка получил новое назначение (как он нам сказал, временное) – настоятелем в храм Рождества Христова в Рождествено. Радости по этому поводу у отца Алексия мы не чувствовали; иногда он казался нам даже разочарованным и неуверенным от ощущения «неподъемности» предстоящих ему необходимых работ в Митинском храме.

В апреле 1992 года храм освятили и начались богослужения. В мае, перед первым переводным экзаменом, вместо того, чтобы сидеть в школе на консультации, мы все поехали в Митино на исповедь и к Причастию. Дорога к храму от Крылатского – почти два часа.

В храме было холодно, сыро, стены исписаны; ни колокольни, ни иконостаса; зато сотни игровых автоматов – как на складе. Заметив на наших лицах разочарованно-недоумевающее выражение, батюшка сказал:

– Мой храм – как вся Россия теперь. Восстанавливая его, мы будем восстанавливать свое Отечество.

Мы мерзли; пальцы не сгибались, чтобы зажечь свечу или написать записку; но мы молились, исповедовались, причащались.

Часто вспоминаются радостные дни: когда поднимали новые колокола на отстроенную колокольню Рождественского храма, когда устанавливали сверкающие кресты. Приехала я как-то в воскресный день в храм, а батюшка спрашивает, радуясь, как ребенок:

– Хочешь на звонницу подняться?

– Конечно, хочу.

Не успевая за батюшкой, перекладина за перекладиной, поднималась я на самый верх. А отца Алексия уже вниз зовут – благочинный приехал. Батюшка спешит обратно.

Взирая сверху на храмовый двор, на отца Алексия, везде и все успевавшего и очень нужного всем, я думала о том, как хорошо, что он у нас есть. Казалось, что так будет всегда...

Грустным и усталым я видела батюшку всего несколько раз за все время нашего знакомства. Помню, что меня в таких случаях охватывал страх – а вдруг батюшка теперь таким и останется? Казалось, что все мы пропадем без его переплескивавшегося через край жизнелюбия. Мы несли ему свои горести, боль, непонимания, разочарования, а он, казалось, с необычайной легкостью вновь и вновь восстанавливал гармонию нашего жизнебытия. Становилось легче... потому что нашу боль он забирал себе.

И последнее, самое главное теперь: батюшка часто нам говорил, утешая, когда очередные потери близких повергали в печаль:

– Люди живут, пока их помнят.

### Раба Божия Елена. «На живой могиле должны быть живые цветы»

«Вот какой верный признак твоего истинного духовного отца, который может тебя вести: если ты от него выходишь облегченная, твоя душа как бы приподнята над землей, ты ощущаешь в себе новые силы, мир, радость, свет, любовь ко всем, желание работать над собой, служить Христу – знай, это твой истинный духовный отец», – эти слова протоиерея Алексия Мечева можно полностью отнести к иерею Алексию Грачеву, нашему дорогому батюшке.

Чем больше проходит времени со дня его кончины, тем больше начинаешь понимать, какое счастье было находиться рядом с ним, за какой стеной всесовершенной любви и защиты мы жили. Я знала, что если случится что-то страшное или непредвиденное, то есть батюшка, который защитит, успокоит и все решит. Не могу передать, как я благодарна матушке Ирине за то, что она с таким терпением отвечала на все наши звонки, иногда и поздние. Многая ей лета за ее воистину ангельское терпение и снисхождение ко всем нам при всей ее занятости.

Все делалось как-то незаметно, без всяких видимых усилий, как бы само собой. Казалось естественным, что мы все дружно спешили в храм в любую погоду – по бездорожью, грязи, льду, глубокому снегу, в мороз. Батюшка вел нас всех ко Христу, брал наши души своей любовью – отогревал, врачевал. И даже сейчас, когда подходишь к его могиле со своей скорбью, она растворяется, забываешь о ней.

Батюшка часто говорил: вот разъезжают все в поисках каких-то необыкновенных старцев, а вы найдите просто кроткого человека – около него всем людям хорошо. Он сам и был таким кротким человеком. Он смирялся перед всеми. Один раз я подошла к нему на исповедь, а он сказал: «Ты знаешь, по-моему, у меня сейчас температура, давай отложим до завтра». В это время к нему подошел другой батюшка, служивший тогда в нашем храме, и о чем-то, по-видимому, попросил. И отец Алексий с любовью отпустил его и начал исповедовать.

31 января 1994 года я впервые пошла на исповедь к отцу Алексию. У меня в семье начались сильные скорби, и я просто места себе не находила. После этой первой исповеди я даже не поняла сразу, что случилось – мне хотелось летать от радости.

Причина скорби осталась, но появилась надежда. Я сразу записала все, что мне сказал отец Алексий, и продолжала записывать и дальше, почти до того времени, как его не стало с нами. Теперь это для меня большое утешение. Интересно, что я всегда носила записи с собой, и два раза у меня крали сумку с этими записями, и каждый раз мне (совершенно удивительным образом) частично возвращали украденное, и в том числе записи.

Прошло еще два месяца, и я уже не отходила от отца Алексия. И потом было все так же: подходишь к храму вся в слезах, но только увидишь батюшку, просто встанешь в очередь на исповедь – и уже становится легче; рядом с ним самая сильная скорбь утихала. Отец Алексий все брал на себя. Моя сестра как-то заметила, что когда рассказываешь какую-то тревожную новость, то у него как будто сердце подпрыгивает – так он сопереживал всему. Батюшка просто окутывал нас своей любовью.

Отец Алексий смирялся перед нашими «несовершенными, вялыми исповедями», как он потом говорил в проповедях. Сколько раз выслушивал одно и то же, и никогда не проявлял нетерпения. Он вообще редко выговаривал на исповеди. Один раз (это было в самом начале) я сказала ему: «Как же я к вам привязалась!» Он мгновенно строго одернул меня: «Ты не ко мне привязалась, а к Господу».

Он мог сказать простые слова, но которые были необходимы именно в данный момент. У меня все продолжалась моя скорбь, и один раз весной, когда все цвело вокруг, а на сердце у меня было особенно тяжело, отец Алексий подошел ко мне и сказал: «Ну, оглянись вокруг, ну, посмотри – какая красота!»

Помню, один раз я сказала: «Батюшка, устала, хочу просто почитать стихи!» Отец Алексий посмотрел на меня радостно и спросил: «Ну, какие же стихи ты хочешь почитать? Почитай Рубцова!»

Сейчас иногда мучительно не хватает его, но вдруг неожиданно всплывают те слова, которые он говорил в связи с такими же обстоятельствами – и становится легче. Хочу привести некоторые из его слов, сказанных мне на исповеди. Я выбрала только те фразы, которые носят общий характер.

«Духовная работа внутри незаметно совершается».

«Господь читает все помышления в сердце человека».

«Задрай все люки сейчас, как корабль во время бури».

«Демоны побеждаются смирением и любовью».

«Помыслы тебе даются не для того, чтобы ты отчаивалась, а чтобы сражалась с ними».

«Смиряйся, считай себя хуже всех. Когда оскорбляют, обижают, кто-то не любит – смиряйся. Смирение дает силу. Выше только любовь».

Я задала отцу Алексию какой-то вопрос насчет воцерковления, не помню какой, но помню его ответ: «Сначала мягко надо с человеком, мягко, а потом он вдруг оглянется – а уже деваться некуда, попался!» Батюшка, конечно, шутил, но сам так и поступал с нами. Вначале окружал таким вниманием, все терпеливо выслушивал, мягко направлял, «тряс» за плечо (это была особенная милость и радость – вот, мол, батюшка потряс за плечо!). Но чем больше проходило времени, тем строже он становился, уже редко «тряс», иногда так посмотрит на исповеди, что становится не по себе. Один раз он меня вдруг спросил: «А ты понимаешь, что я тебе сказал?» В другой раз я сказала глупейшие слова: «Батюшка, мне кажется, что вы меня на такую духовную высоту хотите поднять». И помню его искреннее недоумение и ответ: «Кто – я, недостойный иерей?»

В самом начале, когда я стала ходить к нему, я заказала сорокоуст в Донском монастыре и на исповеди спросила: «Батюшка, вы почувствовали, что я за вас сорокоуст заказала?» Он опешил, а потом вдруг схватил меня за руку и сказал: «Почувствовал!» Тогда я еще не знала, что он не разрешал говорить о своих добрых поступках, а советовал всячески скрывать их.

Батюшка был иногда очень строгим, но он выговаривал с такой любовью, что это воспринималось как наказание только потом. Я один раз не выполнила то, что он мне сказал (как выяснилось, это было очень серьезно и даже сказалось впоследствии на моей жизни), но батюшка лишь произнес: «Ну что же ты. Я никогда никого не ругаю, но тебя хочу сейчас поругать». И это все.

Он мог сказать как бы мимоходом: «Включи этот псалом в свое утреннее правило». И только потом ты осознавала, какая это была забота о твоем тогдашнем душевном состоянии.

Как он мгновенно откликался на все просьбы, с которыми обращались к нему даже совсем незнакомые люди! Так, он приехал к моей тяжело больной сестре на другой конец Москвы, ни разу не видя ее до этого, и потом, когда она много раз еще бывала в больнице, батюшка приезжал и причащал ее, привозил даже наш хор, и они пели у ее постели перед операцией.

Батюшка объединял всех нас – мы все знали друг друга и любили. Во время праздников он никого не забывал – следил, чтобы всем было уделено внимание, всех приглашал на трапезу, чтобы мы были одной семьей. А когда я стала водить своего внука в воскресную школу, то узнала еще больше о нашем дорогом батюшке. Это была такая радость – все занятия с детьми, особенно когда их проводил сам батюшка. Взрослые собирались у дверей и слушали, что он говорит. Как он любил детей, и как они его любили! Это сейчас понимаешь, как трудно было все организовать. Все эти репетиции (тут заслуга матушки Ирины, ее героических усилий), спевки, костюмы, детские трапезы – все это было чудесно. На детских праздниках батюшка радовался больше всех; когда кто-то удачно выступал, он оживленно оглядывался, чтобы встретиться глазами с родителями и поделиться своим восторгом.

А как отец Алексий крестил, венчал и отпевал! Во время совершения Таинств возникало ощущение полноты, совершенства и какой-то законченности. Сердце чувствовало, что именно так все и должно быть. Однажды отец Алексий отпевал отца одной моей знакомой. Все, кто находился на отпевании, включая ближайших родственников усопшего, признавались потом, что было ощущение радости, скорби как бы не было совсем. Есть запись последнего венчания, которое величественно и просто совершил батюшка.

Когда он крестил мою внучку Лизу, то крестные, прихожане одного из самых строгих монастырей Москвы, были поражены тем, как крестил наш батюшка, как он соблюдал все древние уставы и с каким достоинством вел службу.

Отец Алексий постоянно заботился обо всех. Как-то я заболела, и он направил меня к своему знакомому врачу. Врач эта спасла меня от неизбежной операции. Батюшка тогда сказал мне: «Ты купи ей цветы, пожалуйста, ладно? Обязательно купи, она такой тонкий человек, ее надо отблагодарить».

Он всегда всем интересовался и молниеносно откликался на все. Один раз я рассказала, что моей больной сестре что-то нужно. Батюшка тут же сказал мне: «Вот, у меня сейчас есть столько-то денег. Давай я тебе передам их для О.!» Меня по работе направили в командировку в Америку, и я сказала об этом батюшке. Он подумал, а потом сказал: «Ну, что же делать, деньги ведь всем нужны. Поезжай, но молитвослов – в карман, и не переставай, молись».

В 1997 году Великим постом, когда отец Алексий лежал в институте Склифосовского с тяжелым переломом ноги, его чада, конечно же, осаждали палату профессора Углова. Я тоже пришла к отцу Алексию, хотя потом только поняла, как ему тогда нужен был покой. Батюшка принял нас с радостью, стал поить и кормить всем, что было у него в комнате, успел спросить о том, что каждого волновало, и как-то мимоходом утешить.

Да, наш батюшка показывал всей своей жизнью подвиг любви Христовой к ближним. У него было очень большое сердце – оно вмещало все наши скорби, все наши заботы и огорчения. И я думаю, что только во Христе можно так любить людей, зная все их слабости, недостатки и грехи.

Я была уверена, что, несмотря на мои многочисленные грехи, отец Алексий любит меня, и могла ему рассказать буквально все, до самой последней капельки, раскрыть всю свою душу безо всякой боязни. И не знаю, что бы со мной было, если бы Господь не послал мне, грешной, отца Алексия, – мое сердце просто не выдержало бы той скорби, которую батюшка так терпеливо врачевал, вытаскивая меня из этого черного мрака отчаяния.

Когда подходишь к его могиле, то невозможно представить, что батюшка там. Вспоминаешь его, всегда сияющего, – особенно его глаза, улыбку: одна наша прихожанка сказала, что когда отец Алексий входил куда-нибудь, то как будто включали свет. И еще: «Когда отца Алексия не стало с нами, я поняла, что смерти нет».

Настолько он был полон жизни, доброты и любви ко всем, что не может это все вместиться в могилу – нет, не может! Одна из самых преданных чад батюшки всегда убирает искусственные цветы с его могилы, говоря: «На живой могиле должны быть живые цветы».

Мой сын сказал, когда узнал о трагической кончине батюшки: «Значит, он вошел в меру возраста», – как удивительно, значит, он шел семимильными шагами.

### Владимир Дмитриевич Беляков. Путь к храму

Путь к храму открылся через детей. Когда в школе, где учились дочь Анна и сын Олег, начал работать филиал гимназии «Радонеж», мы с женой решили, что детям лучше учиться в этих классах. Жена и дети начали посещать храм в Крылатском, когда он еще стоял в развалинах.

Через некоторое время отец Алексий был назначен настоятелем в Рождествено, и они начали ездить туда, как и некоторая часть верующих Крылатского храма. И вот однажды, перед Пасхой, жена рассказала мне о том, что храму, который в то время восстанавливался, нужен колокол.

Помог нам в этом деле мой друг скульптор Александр. Из мастерской, которая находилась на территории Сретенского монастыря, мы с сыном Олегом доставили колокол в храм. Это был подарок Саши к Пасхе.

С этого момента я и попал в дружеские узы к отцу Алексию. После утренней службы и трудов по подготовке к Пасхальной службе он отдыхал. Но когда ему сообщили, что доставлен колокол, «пришел в движение», и звонница была быстро сооружена. Он с такой радостью и энергией все делал, что не заразиться желанием немедленно к нему присоединиться было невозможно.

Отец Алексий вдохнул в меня эту жажду жизни и деятельности. Времена тогда были тяжелые, и я с большой радостью и желанием помогал чем мог делу восстановления храма.

Путь к храму, к Богу определился отцом Алексием окончательно. Сын Олег, дочь Анна (в диспутах с ней рушились стереотипы моего атеистического воспитания), жена, отец Алексий «подготовили» меня. Я начал ходить в храм. Из Крылатского добирались с пересадками.

И вот пришел момент, когда отец Алексий предложил мне окреститься. Сразу же после крещения батюшка посоветовал нам с женой обвенчаться. Так мы были обвенчаны. В тот день солнце сияло особенно ясно, как и наши лица. Тогда говорили, что у меня был самый чистый, безгрешный момент моей жизни. И это благодаря отцу Алексию.

Его служение, внимание и любовь к прихожанам, кипучая деятельность в деле восстановления храма, устройства Воскресной школы, праздничных трапез сближали прихожан, дарили радость общения друг с другом, гасили внутреннее напряжение, неизбежно возникающее при решении хозяйственных и организационных задач.

Большое внимание он уделял церковному хору, часто во время службы присоединялся к нему. В хоре пели мои жена и дети. Однажды там появился семинарист Игорь. Он оказался в дальнейшем женихом моей дочери, а затем и мужем. Помолвку организовал отец Алексий. Я познакомился с родителями Игоря – отцом Георгием и матушкой Ниной.

Я упорствовал в деле брака. И здесь отец Алексий сыграл решающую роль в принятии моего решения дать благословение молодым. Он был моим духовником, относился ко мне уважительно и искренне. Убедил меня сделать это шаг.

Он стал духовным отцом всей моей семьи. Венчал детей, в дальнейшем крестил внуков.

…Я был на даче, когда по «Радонежу» услышал об отце Алексии. Тогда я не понял сути происшедшего. Ночью он мне приснился в строгом одеянии. И когда утром мне сообщили, что у меня умер отец, я прилетел в Москву и узнал о несчастье.

Проводить отца Алексия пришли многие священники и все прихожане.

Могила его – у алтаря, около стены храма. А для нас он останется таким живым, слышится его голос, пение.

Его фото, на котором он запечатлен в алтаре, всегда лежит на рабочем столе у меня дома и на работе.

Спасибо тебе, отец Алексий!

### Раба Божия Ольга. «Благословляю купаться – с верой!»

Батюшку я впервые увидела в Крылатском, мне было одиннадцать лет, я ему тогда исповедовалась. Я очень боялась исповеди и не без маминого влияния заставила себя пойти. Не помню, что мне батюшка сказал, но исповедоваться было совсем не страшно.

Храм Рождества Христова в Митине отдали Церкви в 1992 году, и батюшке надо было восстанавливать его из полной разрухи: сохранились лишь стены и крыша. Батюшке предстоял немыслимый труд. Огромной радостью было чуть-чуть помочь в разгребании завалов, расчистить от снега дорожку.

Помню службу в главном приделе. На Рождество – наш престольный праздник – батюшка доставал елки, их привязывали к лесам (храм был весь в строительных лесах изнутри и снаружи), еловыми веточками украшали иконы, окна и даже вход. Облик храма преображался. В некоторые годы елок было так много – целый лес! Мне очень нравилось, как батюшка выходил из алтаря, раздвигая густые еловые ветки.

На Рождество, начиная с 1994 года, всегда была ночная служба. На левом клиросе пел детский хор, которым регентовала матушка Ирина. Батюшка выходил на середину храма и удивительно красиво пел тропарь, а потом – величание. После службы был крестный ход, затем – трапеза. Собиралось много прихожан, а помещения были очень маленькие. Поэтому на Пасху 1994 года батюшка устроил трапезу в левом приделе, поставив по всему периметру длинные столы.

В трапезе участвовал детский хор; батюшка вдохновенно пел вместе с детьми колядки. Самые маленькие тоже готовились к этому дню. Они выходили на середину и декламировали стихи. Батюшка очень ждал этого момента: «А теперь нам расскажет стихи… Сеня!» – и слушал, затаив дыхание.

Очень интересно и всегда по-разному проходил Рождественский детский праздник, подготовку которого осуществляла матушка. В один из этих праздников, который устроили в главном приделе храма (поперек повесили веревочку с конфетами), батюшка, за неимением одного из маленьких актеров, сам принял участие в спектакле и изображал (очень смешно) царя Ирода.

Удивительно проходил праздник Крещения. Наш храм – на холме, а внизу, под горкой – родник и пруд. Так вот, накануне праздника во льду вырубали иордань в виде креста. На следующий день, после службы, вниз направлялся величественный крестный ход с хоругвями, который останавливался около иордани. На краю проруби стелили ковер. Во время освящения воды батюшка вставал на него на колени и под пение «Спаси, Господи, люди Твоя…» погружал в иордань крест. После освящения воды над прорубью ставили купальню, и все по очереди окунались. Не сразу мы к этому привыкли, но, глядя на батюшкин пример, все хотели тоже приобщиться к этой радости. Я долго болела коклюшем, а накануне праздника Крещения у меня заболело ухо и поднялась высокая температура, и бабушка еле отпустила меня в Митино на службу. У меня, конечно, была мечта окунуться, но это очень болезненно восприняла бы мама, и я молчала. Подхожу к батюшке после службы. «Будешь купаться?» – «Очень хочется, да вот мама против». И вдруг батюшка решает: «Благословляю купаться – с верой!» Мама была потрясена. Я окунулась и моя подружка тоже, хотя и не собиралась. Скоро я окончательно выздоровела.

Крестный ход на родник был также и в день памяти иконы Божией Матери «Живоносный источник» – освящали воду в роднике.

А на Пасху после трапезы все отправлялись на колокольню (в 1994 году подняли колокола). Не было, наверное, ни одной области вне батюшкиного внимания – и мы с восторгом смотрели, как он, радостный, сияющий, звонит пасхальным утром во все колокола. А за батюшкой влезаем на помостик и мы, потому что на Пасху можно и потому что тоже хочется позвонить.

А как батюшка молился! Каждая служба была пламенной, вдохновенной молитвой. Для батюшки была совершенно очевидна реальность духовного мира. Помнится, на память равноапостольной княгини Ольги (день рождения батюшки) он сказал в проповеди, что мы сейчас в храме – и святая княгиня Ольга с нами, молится за нас.

Батюшка очень большое внимание уделял Воскресной школе. Рядом с храмом был построен прекрасный дом, и в нем проходили занятия. Батюшка проводил уроки по Закону Божию, интересовался пением и рисованием; устроил меня помогать на уроках рисования. Мне самой было радостно общаться с детьми, но у меня не было опыта в этой области, и я говорила не то, не так – и унывала. Батюшка меня подбадривал, учил, как надо общаться с детьми. «Дети – интересный народ, подход к ним нужен совершенно особый».

Мне и моей знакомой посчастливилось попасть на службу в Успенский собор Кремля (Светлый понедельник 1998 года). Служил Святейший Патриарх в сослужении духовенства. В это день батюшку наградили золотым наперсным крестом. Входим мы в собор и видим батюшку. Он стоит в правом ряду священников, второй, ближе к двери, строгий и молитвенный, весь – горе́. Мы постарались встать так, чтобы видеть батюшку. Я никогда еще не слышала такого изумительного пения. «Христос воскресе» – пели все священники. После службы батюшка вышел из боковой двери, около раки митрополита Филиппа, и мы бросились его поздравлять. Батюшка – радостный, сияющий, дал нам приложиться к своему золотому кресту. Еще помню, что батюшка сказал: «Святейший ведь очень редко награждает сам».

Батюшка говорил удивительные проповеди, часто рассказывал нам про Святую Землю, и евангельские события становились реальными. Однажды батюшка рассказывал про икону, а рядом стоял алтарник с иконой «Воскресение Христово». Батюшка говорил, что ковчег соответствует горнему миру, в котором пребывают Господь Бог, Божия Матерь и святые, изображенные на иконе, и мы им молимся, а рамка (поля) соответствует нашему миру и поэтому всей мирской, светской живописи, включая все западноевропейское искусство. Рассказал, как один афонский монах жил в келье, в которой было единственное окно с прекрасным видом на море. И этот монах взял икону и загородил ею окно. Икона и богослужение несравненно выше земных красот.

Влияние батюшки не ограничивалось его словами – всегда перед глазами был его пример.

В батюшкиных словах не звучало ни малейшего принуждения, он никогда не делал замечания, пока человек не осознает свою неправоту. Батюшка был необыкновенно внимательным, вплоть до мелочей. Например, во время исповеди он давал мне свечку, чтобы я могла увидеть свои записи.

Дома у нас долгое время были постоянные ссоры и разногласия, в основном из-за меня. Батюшка говорил мне: «Будь миротворцем». На самом же деле этим миротворцем был он. Во всех трудных ситуациях, если охватывало отчаяние, первой мыслью было – ехать к батюшке, потому что после общения с ним в душе всегда водворялся мир. Батюшка вел нас к Богу своей любовью, терпением и кротостью.

Батюшка учил меня благоговейно относиться к иконе, говорил, что надо писать ее с покрытой головой и иметь благоговение, как и в храме. «Иконописцы древние не подписывали иконы, потому что считали, что через них пишет Бог, и таким образом избавлялись от гордости. Если возникает помысел гордости – значит, что-то Божие приняла за свое», – говорил он.

У меня были большие сомнения, как надо исповедоваться: «Не умею я связно рассказывать на исповеди, что-то забываю и упускаю важное». – «Просто надо исповедовать все, что на душе. Как говоришь, так и говори. Исповедь состоит в том, что открываешь душу полностью. В чем совесть обличает – в том и следует каяться».

По другому вопросу. «Смиренные ответы, как то: "Спаси, Господь", "По вашим молитвам" – далеко не всегда искренние, и если в душе нет такого чувства, то это нехорошо. Старшим можно сказать в знак уважения, а так лучше не надо».

О помыслах. «Если досаждает помысел, то лучше его отсекать: "Пресвятая Богородица, помоги", – чем рассуждать с ним, так как бес хитрее и перехитрит».

О простоте. «Слишком копаться в душе нельзя». «Радость в праздник нельзя создавать искусственно. Не надо также придумывать предметы для разговора.

Простыми были святые. Надо молиться, чтобы Господь даровал простоту. Когда человек не простой, то ему неловко».

О молитве. «Самая высокая молитва: "Боже, милостив буди ми, грешному", – мытаря». Я спросила, как молиться на службе – о себе или о других? «Когда прошения или поминания – можно о других, а так, конечно, о себе». «Надо стараться молиться словами службы в данный момент. Но можно молиться и так, если придет на душу: "Господи, прости! Господи, помоги!" Во время "Благослови, душе моя…" – благодарить за то, что Господь дарует нам. Херувимскую надо стоять и внимательно слушать, ни о чем постороннем не думая. "Тебе поем…" – помнить, что в этот момент совершается Пресуществление и стоять со страхом. Нельзя молиться о своих частных делах – вся молитва сосредоточена на Святых Дарах. Молиться об освящении Даров мы должны весь канон, без посторонних молитв».

Нет готовых правил, как себя вести – надо решать в каждой ситуации с позиций смирения, как будет удобнее другим, чтобы никого не подводить.

– Батюшка, можно я буду брать пример с такой-то?

– Бери пример с Матери Божией.

Когда мне было лет пятнадцать, батюшка не раз говорил мне цитату из Апостола: «Да будет украшением вашим не внешнее плетение волос, не золотые уборы или нарядность в одежде, но сокровенный сердца человек в нетленной красоте кроткого и молчаливого духа…» (1 Петр. 3, 3–4).

Батюшка говорил:

– Запомни: все в мире непостоянно, и ни на что рассчитывать нельзя; что постоянно – это один Господь.

– Самое плохое – мечтательность, от нее плохие последствия и от нее надо очень строго воздерживаться.

– Вообще, надо устранить все, что тебя соблазняет.

– Они – сами по себе, а ты сама по себе. Они – одни, а ты – другая.

Про отношения с друзьями:

– Надо ровно, всегда доброжелательно, и на некотором расстоянии.

– Любовь к ближним – 30-я степень добродетели по Иоанну Лествичнику. Нам далеко до нее. Нужно ее приобретать делами любви, трудиться над собой.

– …Можно уговаривать, но ненавязчиво, с любовью. Это свободная воля человека – на принятие или непринятие Таинства.

Батюшка советовал читать «Авву Дорофея», «Невидимую брань». Однажды посоветовал мне дать папе почитать книгу о святителе Луке Войно-Ясенецком («Святитель-хирург»), подробно рассказав, как она выглядит.

Хочется привести слова из батюшкиной проповеди от 19 октября 1997-го года (память апостола Фомы). Батюшка говорил на тему Евангелия: «Любите врагов ваших…».

«Слова Божественного Писания проникнуты Божественным светом, а мы живем по страстям мира сего, по своим страстям – страстям ветхого естества и не можем понять Божественных слов: "Любите врагов своих, благотворите ненавидящим вас…". Нужно познать себя как личность, как говорят психологи, или, по-церковному, почувствовать себя грешным человеком, нуждающимся в помощи Божией, пытающимся восстать и падающим обратно.

Человек может выбраться, лишь когда подадут сверху руку – благодать Божию».

### Светлана Башенина. Обручальные гайки

С отцом Алексием мы познакомились 11 января 1991 года в храме Рождества Богородицы в Крылатском, когда пришли крестить младшего сына Васю. Храм тогда не отапливался, в потолке была дыра, закрытая полиэтиленом. Когда пришло время Васю распеленать, я встревожилась, но батюшка удивительно ловко и быстро, как фокусник, его подхватил и стал окунать в теплую воду. Я успокоилась и больше про холод не думала. Позже мне сказали, что отец Алексий работал детским врачом и, по его собственным словам, «очень любит младенчиков пеленать». Сейчас разрешают снимать Таинства камерой, тогда не разрешали. Батюшка был очень внимателен и приветлив, согласился после крещения сфотографироваться с нами, вышел с храмовой иконой в руках. Так у нас появился его первый снимок.

Затем, перед Великим постом (у нас в семье все было наоборот), мы с мужем пришли венчаться. Венчались в тот день три пары, все немолодые; наше венчание все откладывалось и откладывалось. Батюшка очень о нас беспокоился, водил в трапезную, наконец, около шести вечера, храм освободился.

Отец Алексий венчал нас совершенно один, сам пел, сам читал, сам водил. Больше в храме никого не было. В конце он сказал нам слово, очень проникновенное, о том, как венчали в лагере одну пару в годы гонений: вместо колец не нашли ничего кроме гаек, которые они носили на груди и хранили потом всю жизнь. Мы ушли из храма взволнованные.

К концу Великого поста я как-то пришла в храм и узнала, что батюшка уезжает на новый приход и прощается с Крылатским: он встал на колени и просил у всех прощения. Уезжал он далеко, в Митино, куда мне с младенцем было, как я тогда думала, не добраться, и я с сильным сокрушением прощалась с ним навсегда. Но, чтобы хоть какую-то ниточку протянуть в это недостижимое Рождествено, я отправила старшего сына с видеокамерой снять батюшкин «новый» храм. Батюшка благословил снять все Таинство освящения храма, смотрим его до сих пор.

Сын, которому было тогда двенадцать лет, стал проситься ездить к отцу Алексию. Собиралась целая группа крылатских, человек десять, и отправлялись в Рождествено. Вставали в шесть утра, встречались на Рублевском шоссе и с пересадками на трех автобусах, затем еще километр пешком, добирались до храма. Но ездили с радостью, ждали этих поездок, никто не жалел о таком трудном пути в храм, где ждала их встреча с батюшкой.

О той поре я знала только по рассказам «крылатских» – их так и звали в храме. Батюшка тогда был невероятно занят: храм приходилось восстанавливать, всегда было много треб, прихожан надо было учить всему – и Закону Божьему, и церковному пению (никаких профессиональных певчих тогда не было), а уж исповедовал отец Алексий всех очень подробно, не считаясь со временем.

Помню, Володя Авдеев, ныне диакон Владимир, и его жена Вера запирали батюшку снаружи в «темной комнате», чтобы он хотя бы немного поспал.

Позже и я стала ездить в Рождествено, сначала со старшим сыном, потом и с младшим. Всех он нас знал, как родных, и всегда перед службой говорил, за кого надо молиться, если кто-то болел, попадал в беду.

О его машине, пикапчике, который вмещал до одиннадцати человек, вспоминают многие. Батюшка никогда никого не оставлял одного на обратном пути. У каждого в машине даже было свое место: кто-то лежал у других на коленях, кто-то на полу, двое мальчишек помещались в багажнике.

Батюшка очень любил источник на озере возле храма. Посмотришь – обыкновенный ключ, не так уж и сильно бьющий, вода набиралась медленно. Но батюшка с таким вдохновением о нем рассказывал, глаза у него так и загорались: озеро от этого маленького ключа освящалось, природа ликовала – ну, как после этого не относиться к ключу с уважением! Молебны часто там служили, воду набирали всегда с благоговением, а на Крещение – так прямо из озера. Батюшке очень хотелось крест у источника поставить, он об этом много говорил с моим мужем, они обсуждали, какими бы могли быть этот крест и площадка вокруг, а озеро ему хотелось очистить и рыбок туда напустить. К сожалению, этому не суждено было сбыться... Муж мой, чтобы батюшку порадовать, в память об этих беседах написал ему небольшую картиночку: ключ, озеро и Ангел, их благословляющий.

То, что незадолго до батюшкиной смерти озеро было отравлено, вода спущена, а место это превратилось в болото, мы восприняли символически, как события, между собою связанные.

Помню батюшку в институте Склифосовского, со сломанной ногой. Все по очереди носили ему супы – был пост. Мы пришли навестить его всей семьей, как ни боялись побеспокоить. Он лежал не в палате, а в кабинете с табличкой то ли «Заведующий отделением», то ли «Профессор». Думали, нас слишком много, а у него уже сидело три или четыре человека. Разговаривали допоздна, время посещения давно закончилось, но нас никто не «попросил». Оказывается, накануне к батюшке приезжал отец Роман (Тамберг) с певцом Байкальцем. Байкалец до часу ночи играл на гуслях и пел свои песни на стихи Рубцова, и все отделение сбежалось послушать. Батюшка восхищался стихами Рубцова, особенно ему нравилось: «Я иду по дороге, а дорога идет на меня...».

Запомнилось, как после больницы батюшка приехал в храм с костылями, как на них стоял на отпевании отца Геннадия Огрызкова и как на них же венчал Олю Сухареву, которая только что перенесла тяжелую операцию на ногах. Сначала батюшка и Оля сидели на стульях, а жених стоял, потом все встали и медленно – батюшка, опираясь на костыли, Оля и Олин супруг – пошли вокруг аналоя...

Батюшка был очень милосердным, охотно прощал тех, кто осознал свою вину перед ним. Я об этом и слышала много, и видеть приходилось. Испытала и на себе. Провинилась я перед батюшкой сильно. Раскаялась сразу, но в храм долго не могла прийти, все ходила вокруг да около. Сестры за меня молились, и я, наконец, отважилась.

Всю дорогу готовила слова, которые скажу батюшке, а когда вошла в храм, сразу поняла, что это был редчайший день, когда батюшка совсем не исповедовал на Литургии (видно, исповедь накануне затянулась допоздна). Я с сокрушением встала у клироса. Вдруг батюшка вышел из алтаря с маленьким Евангелием и крестиком в руках и – прямо ко мне.

От волнения я речь свою забыла. Вертелось только в голове: «Батюшка, простите меня, я во всем сама виновата, надо было сначала поговорить с вами, но вы уехали, а я вас не дождалась...». Но не успела я и рта раскрыть, как батюшка мне говорит: «Ты меня прости, это я во всем виноват, надо было поговорить с тобой, но я уехал, а ты меня не дождалась...» – и положил мне епитрахиль на голову.

### Фаина Гришина. Урок на всю жизнь

Впервые придя в полуразрушенный и неуютный храм Рождества Христова в Митине, я ощутила, несмотря на внешнюю неухоженность, полнокровную духовную жизнь, которая его наполняла. Видела, что здесь есть пастырь и есть приход и верила, что недалек тот день, когда общими усилиями храм преобразится. С первого же взгляда на отца Алексия мне показалось, что это необыкновенно добрый и скромный человек.

Как-то сразу захотелось влиться в жизнь прихода. Когда отец Алексий узнал, что мы с сестрой имеем музыкальное образование, он благословил нас петь на клиросе. Признаться, было очень трудно постигать азы церковного пения. Но батюшка проявлял к нам столько терпения, смирения и любви, что мы старались, как могли. Отец Алексий нашел время и возможность заниматься с нами Уставом. Так, постепенно, мы овладевали и регентскими навыками. Теперь мы все регенты. Каждый по будням служит в каком-то другом храме, а в воскресные дни и праздники мы у себя – в Митине.

Однако прошел не один год, прежде чем батюшка мог вздохнуть спокойно и служить, не выходя из алтаря к нам на помощь. Отец Алексий обращался с нами, как с младенцами, очень бережно – возможно, прежняя профессия наложила на него такой отпечаток. Ведь через его руки каждый день проходили десятки малюток, сколько надо было проявлять к ним заботы, любви и нежности! Все это мы испытывали на себе, общаясь с отцом Алексием. Невозможно было представить, чтобы батюшка на кого-то мог повысить голос или даже просто строго посмотреть. Хотя поводов для этого мы, к сожалению, давали немало.

Никогда не забуду один случай, который стал для нас уроком на всю жизнь. Слегка оперившись, на престольный праздник Рождества Христова мы решили спеть довольно сложную для нас Херувимскую. На спевке мы ее посмотрели и, не совсем твердо выучив, дерзнули все же спеть. Ну и, конечно же, очень пожалели об этом. Начинали мы несколько раз, останавливались, вновь начинали и, наконец, с большим трудом допели до конца. Мы стояли в глубоком унынии, сгорая от стыда. К счастью, ектению после Херувимской пел детский хор, который успешно помогал нам на этой службе. И вдруг рядом с клиросом открылась диаконская дверь, и оттуда выглянул отец Алексий. К нашему глубокому изумлению, он ободряюще закивал головой и так по-доброму, необыкновенно ласково и с любовью улыбнулся, что нам от этого батюшкиного смирения стало еще более стыдно. Но все же, ободрившись, мы взяли себя в руки и оставшуюся часть службы с Божьей помощью допели празднично. После службы отец Алексий ни единым словом не обмолвился о происшедшем, а всех с радостью поздравлял с праздником. Мы, обласканные батюшкиной удивительной любовью и смирением, присоединились к общей радости, но запомнили это навсегда. Впредь к спевкам относились уже гораздо серьезнее.

Батюшка был очень жизнерадостным и оптимистичным человеком, никогда не унывал. Казалось, он не растеряется в любой ситуации и всегда найдет выход из сложного положения. Только однажды мы видели его в скорби и слезах – когда батюшка объявил нам о кончине своего друга, замечательного московского священника, отца Геннадия Огрызкова.

Необычайно легкий в общении, с удивительно тонким чувством юмора, отец Алексий был интереснейшим рассказчиком. Он всегда так увлекательно рассказывал о событиях, о людях, о своей семье, что мы становились как бы участниками тех или иных событий и, не видя многих из этих людей, уже их любили.

На службе отец Алексий преображался. С великим благоговением и трепетом служил он Литургию и всенощную. Так же служил все требы. Во время исповеди отдавал себя прихожанам целиком, никогда не показывая своей усталости или недомогания, зачастую возвращаясь к семье за полночь. Несмотря на свою жизнерадостность и всегда пасхальное настроение, отец Алексий очень любил службы Страстной седмицы, особенно песнопения. Как удивительно читал батюшка канон Андрея Критского! С безукоризненной дикцией и чувством трепетного покаяния. Многие прихожане плакали, то же настроение и состояние передавалось и нам. Незабываемые дни. Ну а Пасха! Здесь уж ликованию несть предела. Батюшка заражал всех такой радостью, что не было унылых, равнодушных и уставших. Ликовали все!

Хочется еще сказать об особой любви отца Алексия к монашеской братии. Сколько уважения и почитания было в рассказах батюшки о монахах Троице-Сергиевой Лавры и Свято-Данилова монастыря! В связи с этим невозможно не упомянуть о дружбе отца Алексия с архидиаконом Романом. Отца Романа мы видели в храме всего несколько раз и всегда были несказанно счастливы, когда он служил с батюшкой. Сильный красивый голос отца Романа придавал службам торжественность и праздничный подъем. Навсегда запомнилась его проповедь, произнесенная на празднике Благовещения.

Очень трогательна была дружба отца Алексия и отца Романа, они так бережно и заботливо относились друг к другу. Их соединение было неудивительно. Оба талантливы, одарены прекрасным музыкальным слухом и красивым голосом. Обоих объединяла горячая любовь ко Господу. Их дружба во Христе подарила нам десятки прекрасных песен, написанных в совместном творчестве. Многие песни воспринимаются сейчас по-другому, нежели раньше, – назидательно.

Для многих людей эти песни были и являются большим утешением. Они согревали и радовали рабу Божию Ирину Владимировну, которая несколько лет трудилась вместе с отцом Романом, работая у него секретарем. Он очень ценил и уважал ее человеческие качества и высокий профессионализм. Ирину Владимировну неожиданно сразил тяжелый недуг, который надолго приковал ее к больничной койке. Отцу Роману очень хотелось как-то ее порадовать. Однажды он предложил отцу Алексию поехать к ней в больницу и попытаться отвлечь от грустных мыслей. Они пришли с гитарой и долго пели ей свои песни. Ирина Владимировна была растрогана до слез и горячо благодарила за такое утешение. С этого дня отец Роман с отцом Алексием часто навещали больную, которая каждый раз по-детски радовалась их появлению.

Ирина Владимировна почила о Господе 25 апреля 1998 года, в субботу. 27 апреля отец Алексий служил акафист в часовне Иверской иконы Божией Матери. По окончании молебна батюшка подошел за ящик и купил пять больших икон Пресвятой Богородицы. На обратной стороне каждой иконы он написал: «На молитвенную память о рабе Божией Ирине» и всем нам, певшим в тот день, подарил. Мы были несказанно рады. А ровно через неделю, в понедельник 4 мая, ушли от нас и отец Алексий с отцом Романом. Никто тогда в часовне не мог даже помыслить, что иконы в подарок мы получаем уже на молитвенную память о рабе Божией Ирине, отце Алексии и архидиаконе Романе. Отцы скорбели об усопшей и, вероятно, даже не предполагали, что им так скоро суждено будет увидеться. В жизни отец Алексий и отец Роман были неразлучны, и Господь, видя их сердца, призвал к себе обоих в один и тот же день и час.

Утрата для нас невосполнимая, но скорби нет. Как-то, незадолго до 4 мая, мы весело спросили за трапезой отца Алексия, о чем он сейчас мечтает и чего бы ему хотелось больше всего. А батюшка вдруг серьезно ответил: «Больше всего мне хотелось бы спастись». Уповая на милость Божию, мы надеемся, что его мечта сбылась.

Нам же остается с терпением и надеждой ожидать встречи с нашими дорогими отцами – отцом Алексием и отцом Романом, которые навсегда остались в нашей памяти и в наших сердцах.

## ПРОПОВЕДИ

### Вход Господень в Иерусалим. Проповедь на Вербное воскресенье. 1998 год

В этот Двунадесятый Господский праздник, который мы празднуем сегодня, Господь, исполняя пророчества, сел на молодого осла и въехал в Иерусалим. Его встречало множество людей; они подстилали одежды свои под ноги идущему ослу, восклицая: «Осанна в Вышних! Благословен Грядый во имя Господне!». Эти слова произносили все на пути в Иерусалим – не только простой народ, но и апостолы, и маленькие дети, которые бежали рядом и приветствовали Спасителя вайями – ветвями финиковых пальм. Был такой обычай – приветствовать царя ветвями финиковых пальм. И все встречали Спасителя как земного царя.

Иудея к этому времени, как вы знаете из истории, изнемогала под бременем римского владычества. Ужасные поборы, которыми Римская империя обложила всю Иудею и Иерусалим, были непосильными, и все ждали и чаяли грядущего Мессию, о котором было сказано во всех пророческих книгах, начиная с первого пророчества, которое получил Адам, будучи изгнанным из Рая. И вот, этими словами, которые можно отнести только к царскому достоинству, встречали в Иерусалиме Спасителя, рядом с которым шли апостолы. Посмотреть на Спасителя собралось множество людей, потому что за день до этого Он воскресил Лазаря, уже четыре дня пребывавшего во гробе. Это было такое явное и дивное чудо, что люди были потрясены и пришли посмотреть на Господа нашего Иисуса Христа, хотя бы издалека увидеть Его – Того, кто сотворил такое великое чудо. И вот, приветствуя Его, они кричали эти слова, не зная о том, что в Иерусалим грядет не царь мира сего, а Владыка неба и земли, Царь вечности. И те люди, которые встречали его этими возгласами, были исполнены счастья, и счастье это было счастьем земным, но не счастьем небесным.

Какие чувства испытывал в этот момент Спаситель? Когда Он увидел Иерусалим, в Его душе не было ликования, которым были исполнены те, кто Его окружал. Он со слезами посмотрел на этот город и произнес примерно такие слова: «О, если бы, Иерусалиме, ты знал час посещения твоего. Но поскольку ты не знаешь его, ты стремишься к благам земным, но не к благам небесным. Господь попустит так, что камня на камне не останется на этом месте». И это пророчество исполнилось ровно через 37 лет, в 70 году, когда император Тит разрушил Иерусалим до основания, разрушил Иерусалимский храм, от которого сейчас осталась только малая часть стены.

Спаситель вошел в Иерусалим, зная о том, что Он идет на Голгофу. И смотрите, как изменчива толпа и как изменчивы чувства тех людей, которые стремятся к земному счастью, к комфорту, к земным благам. Сегодня они кричат: «Осанна в Вышних!», – а завтра эти же уста будут кричать:

«Возьми, распни Его!». Вот непостоянство человеческого сердца, исполненного алчности, жажды и сребролюбия.

Спаситель пришел в мир не как царь мира сего. Он не проповедовал стремления к богатству, к обогащению. Он проповедовал: «Блаженны нищие духом, блаженны плачущие, блаженны алчущие и жаждущие правды». Вот слова Спасителя, которые Он принес в мир. А мир, исполненный страсти, этих слов не понял, не принял и отверг. И Спаситель поэтому пошел на Голгофу и взошел на Крест. И вот сегодня, в преддверии Страстной Седмицы, мы с вами должны задуматься о нашей жизни, проверить свое сердце, истинно ли оно находится в заповедях Божиих, истинно ли оно стремится к жизни вечной, или мы живем только временным, непостоянным и тленным счастьем сей земной жизни. И задав себе эти вопросы, исполнимся ревности духовной, чтобы нам дни Страстной Седмицы прожить в строгости, посте и достойно встретить Светлое Воскресение Христово.

Всем желаю помощи Божией, доброго здравия, всех благословляю на прохождение великой Седмицы Страстной. Давайте же готовиться к встрече Светлого Праздника Пасхи Христовой.

### Проповедь на праздник Святой Троицы. 15 июня 1997 года

Мы знаем, что до Вавилонского столпотворения все человечество Земли говорило на одном языке – том языке, который дан был Богом людям, и все они понимали друг друга. Но вот гордыня человеческая дошла до своего края, и люди захотели построить башню, которая будет превыше небес, красота которой, величие которой будет превосходить красоту и величие творения Божия. Надменный человеческий ум пытается превзойти Божий ум и изумевает, выходит из себя. Начинается такое исступление страсти, когда люди забывают, что такое смирение, любовь, они текут по страстям и похотям мира сего. Прежде всего это касается похоти человеческого ума и гордости. Вы знаете, что Денница пал с неба по гордости, он захотел быть выше Бога. Этим же он искусил первого человека в Раю, и, искусившись, люди вкусили запретного плода. Благодать Божия отступила от них, они потеряли Рай…

И вот новое испытание, которое попускает Господь человечеству – испытание ума, испытание сердца, испытание человеческого духа. Человек вновь не смиряется и предпринимает безумные действия – строительство Вавилонской башни. Вы знаете о том, что в строительстве принимало участие огромное количество народа. И каждый чуть ли не днями затаскивал свой кирпич на башню, а потом вновь спускался, чтобы вновь взять кирпич, и в гордости, надмеваясь, опять нес кирпич наверх.

В этом строительстве не участвовал только один человек, который разгадал тут духовное искушение. (Так же найдутся мужи силы, духовно не сочетающиеся с антихристом, которых воздвигнет Господь во времена грядущие.) Имя этого человека было Евер. Он был родоначальником народа израильского.

За эту духовную силу Господь дал благодать людям, которые были воздвигнуты от его семени, исповедовать единого Бога, ибо все народы, окружавшие тогда народ израильский, были язычниками. Это был единственный народ, который исповедовал монотеистическую, как сейчас принято говорить, религию. Народ, который исповедовал единого Бога. Поэтому и Отцы Церкви в раннем христианстве называют ветхозаветную церковь ветхозаветной Христовой Церковью. Как бы подчеркивая, что длительный ветхозаветный духовный путь, который прошел народ израильский, воспитывал людей в вере в единого Бога, которая потом, по благодати Божией, уже дала людям силу исповедовать Единую Святую Троицу. И вот этот праведный человек, Евер, отказался от строительства башни, духовно отрекся от гордыни, которой были исполнены безумные умы людей, тащивших кирпичи в вершину Вавилонской башни.

И Господь по гордости людей, которые это делали, лишил их благодати Своей. А лучше сказать – люди, отступив от Бога, сами отвергли благодать Божию и лишились ее. И произошла удивительная вещь – люди перестали понимать друг друга. В этот момент, как нам говорит Священное Писание, произошло событие, беспримерное в человеческой истории, – люди стали говорить на разных языках и перестали понимать друг друга. И это было следствием того, что человек отступил от Бога. Это была потеря благодати Божией. Потому что когда человек живет благодатию Божией все его духовное существо являет собой некое внутреннее единство. Человек становится цельным, не разобщенным внутренне, не разделенным. Если он мыслит, чувствует, действует – это одно движение, одно дыхание. Сила человеческого сердца соединяется с чувством, с силой ума и как бы дает ему это дыхание, ощущение жизни. А внутренняя разобщенность, разделенность – это следствие духовной разделенности человека. Цельность личности здесь уже как бы не существует. Почему? Потому что в человеке не присутствует благодать Божия, соединяющая все его существо воедино.

И вот такое разобщение произошло при строительстве Вавилонской башни. По гордости человеческой Господь попустил внутреннее, духовное разделение каждого человека и всех людей между собой.

Но то событие, которое мы празднуем сегодня, – это еще более удивительное чудо. В день Святой Троицы Господь вновь соединил по благодати Божией, дав ее в сошествии огненных языков, все человечество, в лице Апостолов, в единый язык. Апостолы, по схождении на них Святаго Духа, стали «говорить языками», то есть, как это ни чудесно и ни удивительно звучит, получили дар говорения иностранными языками, как мы бы сейчас сказали.

Что же это такое и почему это произошло? Если ветхое человечество, строя Вавилонскую башню, разделилось, то новое человечество, рожденное во Христе и Христом, – прежде всего это двенадцать апостолов, – обрело Церковь, которая получила дар благодати Божией, соединившей все в духовно разобщенном человечестве, собравшей вновь всех воедино по благодати Божией. Апостолы, если можно так сказать, вернулись в такое довавилонское состояние, когда люди говорили на одном и том же языке, и в этот момент они получили дар различения этих языков.

Иногда бывает так, что мы, живя нашей обыденной жизнью, чувствуем эту разобщенность. И в самом человеке разобщенность, и в его семье, когда живут вместе два человека, казалось бы, говорят на одном языке, но совершенно друг друга не понимают. Разобщение часто идет еще дальше, когда благодать Божия покидает не только одного человека, его семью, а когда она покидает народ. Или же – целую страну.

Иногда это попускается промыслительно, с тем чтобы люди восстали вновь в духе, и в силе, и в правде. Какая разобщенность, посмотрите, сегодня между русскими людьми! Такое чувство, что мы иногда даже стыдимся друг друга. Мне пришлось побывать за границей, на Святой Земле, и там произошел такой случай. Мы остановились в одном месте, в Тивериаде, чтобы немножко перекусить по пути, и увидели двух русских – они сидели невдалеке и разговаривали по-русски. Как только они поняли, что и мы русские, то сразу стали говорить по-английски. Что может быть более глупым или чудны́м? Люди стесняются друг друга, стесняются своего языка, стараются даже не узнавать своих соотечественников. Не есть ли и это тоже следствие потери благодати Божией?

Ведь человек в благодати, наоборот, стремится к своей родине, стремится к своей вере. В нашей истории бывали такие трудные периоды, когда Господь после всевозможных испытаний, войн и других ужасных событий вдруг давал благодать Божию по молитвам великих угодников Божиих – и народ вновь соединялся в такой монолит, что становился непобедимым. Вы, может быть, вспомните это по тем событиям, которые происходили, когда перед Куликовской битвой молился преподобный Сергий Радонежский, или святитель Ермоген, священномученик и Патриарх Московский, во время нашествия поляков. Это были труднейшие времена в жизни нашего Отечества, когда решалась судьба – быть или не быть России и Православию. На Православие не так наступали татаро-монголы, как наступали католики, которые буквально крушили на своем пути все православные святыни, жгли чудотворные иконы, глумились над мощами. В 1812 году, когда французы вошли в Кремль, в Чудов монастырь, один из французских генералов кощунственно выбросил мощи святителя Алексия, Митрополита Московского, на двор и устроил себе в алтаре спальню, считая себя при этом христианином.

Были трудные испытания для России, но тем не менее Россия восстала. Она не только восстала, но и показала свою силу и показала ее только в благодати Божией. Кутузов, как вы знаете, был одним из самых дивных молитвенников. Перед каждым сражением, когда наши войска шли в бой, служился молебен. Он путешествовал, все время не расставаясь со своей походной часовней. У него была в часовне Казанская икона Божией Матери, которой он молился, просил Матерь Божию, чтобы Она защитила, заступила. Он никогда не кичился своей силой, своей властью, никогда не гордился тем, что он талантливый полководец. Он всегда со смирением припадал к иконе Божией матери, молился, чтобы Она дала благодать на битву, исполнила его мудрости, цельности внутренней. Это был человек высочайшей, благочестивейшей жизни, и он явил как мирянин подвиг православного исповедничества в нашей истории, в такой, казалось бы, жизни, которая не являла собой ни мученичества, ни страстотерпения, – что же это за подвиг? А это на самом деле подвиг – быть настоящим православным человеком.

Это настоящий подвиг. Где бы ты ни был – быть православным человеком. И когда человек достигает этого через борьбу с самим собой, прежде всего, через те испытания, которые он проходит, он исполняется Духа Святого. И если в Пятидесятницу нам дан образ схождения огненных языков на святых апостолов, то мы видим этот дар и в наших русских святых. А иногда в нашей собственной жизни мы встречаем людей, исполненных благодати Святаго Духа, и мы чувствуем – да, это благодать, данная Господом. Благодать, которая исполняет человека всевозможных даров, – это дар любви, дар молитвы, дар ухода за больными людьми, исключительно высокий дар.

Я знал женщину, которая ходила за своей парализованной матерью десять лет. При этом ее муж, не вытерпев такого искушения – жить все время с больным человеком – бросил ее. Детей у них не было. Такое невероятное испытание. И она совершенно изменилась. Была одним человеком, а потом стала совершенно другим – исполненным благодати Святаго Духа и смирения. Это в каком-то смысле – тоже схождение благодати Святаго Духа на человека, когда человек по смирению своему, по своему труду, по любви, становится достойным того, чтобы благодать Божия вошла в его сердце.

Пятидесятница сегодня в нашем Храме. Дух Святый преизобильно изливается на каждого из нас. Сегодня, в этот дивный праздник, постараемся тоже потрудиться и быть достойными, чтобы воспринять благодать Святаго Духа каждый в свою меру; кто насколько смиряется или терпит, трудится, борется с собой, – в ту же меру воспримет благодать Святаго Духа, спасающую и исцеляющую нас и ведущую в Царство Небесное. Аминь.

## ЧАСТЬ II. АРХИДИАКОН РОМАН (ТАМБЕРГ)


## ПРОЩАНИЕ

### Слово архиепископа Верейского Евгения

Когда мы теряем близкого человека, который долгое время находится на болезненном одре, мы бываем приготовлены к его потере, хотя и в этом случае бывает нелегко пережить утрату. Но когда близкий нам человек уходит из жизни внезапно, это переживается гораздо тяжелей. Конечно, наша скорбь от внезапной утраты – плод нашего человеческого разумения. Господь Сам знает, что для нас уготовлено, и Он Сам распоряжается нашей жизнью. Господь обещал нам многое, но Он не обещал нам завтрашнего дня.

Сегодня мы собрались в этом святом Троицком соборе для того, чтобы вознести молитвы о упокоении нашего собрата архидиакона Романа, который ушел из жизни, по нашему человеческому разумению, внезапно. Это горе постигло нас неожиданно, и мы скорбим. Но сейчас, в тот момент, когда его бездыханное тело находится здесь, мы вспоминаем о его жизни. Он прожил немного лет – опять же, по человеческому разумению. Мы все близко его знали. Знали как студента Московских Духовных школ, знали как инока Троице-Сергиевой Лавры, как насельника и эконома святой Даниловой обители. Он потрудился немало, и мы все можем видеть его благодеяния, видеть результат его усилий. Он трудился безвозмездно, бескорыстно, трудился во славу Божию, трудился во славу святого князя Даниила, во славу народа Божия. Многие плоды его трудов мы можем наблюдать здесь, в святой обители.

Но отец Роман дорог нам и другими чертами, которые, может быть, не известны широкому кругу людей. Он был очень сердобольным человеком и часто посещал тех, кто нуждался в помощи, кто подчас был прикован к одру болезни и готовился уйти из этой жизни. Таких людей он наставлял и укреплял.

Хотя отец Роман был диаконом, он, по благословению, проповедовал. Проповедовал иногда в храме, проповедовал по радио, тем самым неся истину Христова Евангелия народу Божию. Всем хорошо известны его песнопения, которые вместе с отцом Алексием Грачевым он записал на аудиокассеты и благодаря которым, может быть, многие люди, запутавшиеся в жизни и ищущие путь к Церкви, обрели этот путь. Эти кассеты, разошедшиеся по всем уголкам нашего Отечества, вдохновляют и укрепляют людей страждущих. Благодаря его трудам эти люди находили свет истины.

Таким отец Роман останется в нашей памяти – простым, но талантливым от Бога человеком.

Святейший Патриарх также со скорбью воспринял уход из жизни архидиакона Романа и направил в адрес отца Наместника и братии святой обители свое соболезнование, которое я сейчас оглашу.


ПОСЛАНИЕ

Святейшего Патриарха Алексия его высокопреподобию, архимандриту Алексию, наместнику Свято-Данилова монастыря города Москвы


Ваше Высокопреподобие и братия обители!

Выражаю сердечное соболезнование отцу Наместнику, братии Свято-Данилова монастыря, а также всем духовно близким архидиакона Романа (Тамберга) в связи с его трагической кончиной в автокатастрофе.

После перехода из Троице-Сергиевой Лавры в Свято-Данилов монастырь отец Роман, в связи с 10-летием восстановления обители, был возведен в сан архидиакона и ревностно начал трудиться на своем послушании эконома, активно содействуя достижению материального благосостояния монастыря и установлению добрых взаимоотношений с руководством Южного административного округа. Не без его старания и усилий был сооружен памятник святому благоверному князю Даниилу Московскому и воссоздана одноименная часовня на Даниловской площади столицы.

Многие христиане хорошо знали отца Романа и как яркого, талантливого человека, облекавшего свои сокровенные сердечные мысли в духовные стихи, а также в светлые, жизнеутверждающие песни авторского исполнения. В них он запомнился всем нам как благовестник вечных Евангельских тем в возрождающемся ныне православном духовно-песенном жанре.

Высшая цель жизни человека, как временной, так и вечной, заключается в единении с Богом, Источником всякого блага. Отец Роман, приняв в свое время иноческий постриг, целиком посвятил себя Господу. Обладая прекрасным голосом и музыкальными дарованиями, он ревностно служил Ему в диаконском сане и выполнял ответственное хозяйственное послушание во славу Божию и на благо одной из самых известных и древних православных обителей нашего Первопрестольного града.

Бог и Создатель всегда смотрит на сердечное устроение человека. Отец Роман имел открытое и восприимчивое к переживаниям и боли ближних сердце. Об этом говорит весь его недолгий, но исполненный служения ближним земной путь, об этом свидетельствует его доброе и умиротворяющее песенное творчество.

Господь да упокоит его бессмертную душу в обителях Небесных! – о чем наша общая молитва.

Алексий, Патриарх Московский и Всея Руси


Может быть, излишними будут долгие речи и слова. Но они ему сейчас уже не нужны. Скорее всего, эти слова и речи являются назиданием для всех нас, живущих еще здесь. Для всех нас, кому еще предстоит переход из этой временной жизни в жизнь вечную. Отец Роман ушел в вечность. И сейчас наш долг, долг близких ему людей и всех православных христиан, вознести о нем молитву, чтобы Господь простил ему все его согрешения, вольные и невольные, и даровал ему Царствие Небесное. Аминь.

### Слово иеродиакона Максима (Запальского)

Совсем недавно, здесь, в Троицком соборе, на этом самом месте мы отпевали рабу Божию Ирину. Все, кто знал Ирину – а она работала секретарем эконома, любили ее; любил ее и отец Роман. В надгробном слове он утешал нас словами о том, что все мы рано или поздно встретимся с ней, кто скоро, а кто не скоро, – и может быть, тем самым, не зная того, он сказал пророческое слово о своей смерти.

Отец Роман погиб в сане диакона. Он не был духовником, у него не было духовных чад. Однако у него был талант от Бога и была власть, которой он талантливо и мудро пользовался. И все люди, работавшие в экономской службе, приобретали через общение с ним и христианское добродетели, и деловые качества.

Как гром, как молния поразила всех весть о смерти отца Романа. Остались огромные не совершившиеся планы, и Господь только знает, совершатся ли они. Но мы знаем, что Господь ведает жизнью каждого человека и прибирает его именно тогда, когда этому человеку это больше всего нужно и полезно.

Будем молиться о упокоении души архидиакона Романа, будем надеяться, что и мы встретимся с ним в будущей жизни.

### Слово архимандрита Алексия перед произнесением разрешительной молитвы

Горечь и боль утраты переполняет наши сердца. Но есть и чувство смирения перед Промыслом Божиим: Богу так изволися. Творец, Который любит больше нас, взял к Себе Свое творение.

И мы молимся о том, чтобы Господь простил архидиакону Роману, как человеку немощному и грешному, все его прегрешения вольные и невольные, потому что нет человека, который жил бы и не имел греха. И сейчас, перед разрешительной молитвой, мне хочется попросить от имени отца Романа у всех вас прощения за все его грехи вольные и невольные. Как человек одаренный, он служил своими талантами Богу, людям, Святой Церкви, но как человек грешный, мог кого-то оскорбить и не заметить, мог быть несправедливым. И вот за это я прошу от его имени у всех вас прощения и прошу святых молитв. Потому что каждый пойдет в этот путь. И как сам он недавно говорил, мы встретимся там с нашими умершими. Хочется, чтобы этот путь каждого из нас – рано или поздно он будет, – чтобы этот путь у каждого из нас был с Богом, чтобы Господь там, в Своих обителях, встретил, и простил, и помиловал, и ущедрил.

Делом, словом, помышлением и всеми чувствами простите, отцы, братие и сестры...

## ВСПОМИНАЮТ ВЛАДЫКИ

### Евгений, Архиепископ Верейский, ректор Московских Духовных школ. Таланты

Что можно сказать об отце Романе? Так трагически он ушел из жизни, что это никого не оставило равнодушным. Очень много людей было на похоронах. Это как раз говорит о том, что его жизнь переплеталась с жизнью многих людей.

В жизни он, конечно, был яркой личностью. Человек, наделенный многими талантами, – и певческие таланты, и искусствоведческие таланты. И самое главное, что он никогда свои таланты не афишировал. У него была внушительная внешность. Внешность эта соответствовала человеку, занимающему высокий пост. Это ему в какой-то степени, может быть, и помогало, но при этом в общении он всегда был довольно прост.

Говорить, что эти таланты остались закопанными, ни в коем случае нельзя. Такие таланты, какими обладал он, невозможно было скрыть, и он их не скрыл. Отец Роман разбирался в иконах – этого не скроешь. Отец Роман пел песни такого глубокого содержания, – что они разошлись буквально по всей стране. И особенно важно, что они не оставили равнодушными никого. Людей церковных – это понятно. А самое главное – людей околоцерковных. Потому что их содержание было как раз такое, которое затрагивает глубины души, сердечных переживаний. Это важно особенно для человека, который не нашел своего постоянного места в жизни, не определился со своим мировоззрением. И поэтому песни в его исполнении заставляли человека задуматься над вопросами Вечности, над вопросами своего бытия в этом мире. Вот это, мне кажется, самое важное. И слава Богу, что, имея этот талант, данный Господом, он его проявил, расширил и сделал достоянием всех людей.

Его, конечно, лично знали не все. Москва, люди близкие, кто общался с ним, в Даниловом монастыре. А кассеты его разошлись по всей стране. Многие слушали. И я знаю, что отзывы всегда были самые теплые и сердечные.

Ну, а то, что он был экономом монастыря, – так плоды его труда видны сегодня всем. Мы видим, как он потрудился внешним образом. Даже казаки, которые являются на службу в Даниловом монастыре, – это тоже особая сторона жизни казачества. Чтобы это было казачество не только по форме, какое-то «костюмированное», а казачество именно православное, чтобы люди вернулись в Православие, – это самая основная задача, и я думаю, в данном случае он потрудился немало. Вот еще одна сторона, о которой можно говорить, что он смог в этой области потрудиться. Нужно было, по сути дела, воцерковить людей. Самое главное. И когда кто-то по каким-то причинам уходил, человек потом возвращался и умолял, чтобы его взяли обратно. Приходилось слышать от отца Романа такое. Настолько работа была поставлена правильно.

Мы познакомились, когда учились. Я учился раньше, он позднее. И вот как-то сблизились, хотя можно сказать, что нас объединил наш Батюшка. В этом мы сплелись воедино и стали духовно близкими. Приходилось часто бывать в монастыре. И при этом никогда не обойдешь отца Романа. В хорошем смысле этого слова.

Я служил три года в Ставрополе. По делам случалось часто приезжать в Москву. И приезжая, позвонишь, чтобы встретили, проводили… Старался всегда взять купе и забить это купе до предела книгами для библиотеки Семинарии. Вез иногда столько книг… И всегда никакого отказа не было, чтобы встретить или проводить. Я приезжал в Данилов как к себе домой.

Еще одна черта его жизни, о которой нельзя не сказать. Отец Роман никогда не был равнодушен к людям.

Он старался принять участие в жизни тех, кому нужна была помощь. И особенно тех, кто был прикован к постели. Пример Ирины Владимировны – один из самых ярких. Человек уже должен был уйти из этой жизни. Навещая ее часто, просиживая, казалось бы, в простой беседе, отец Роман принимал участие в ее последних днях. И принимал участие глубоко, не просто формально. Это особая сторона его жизни.

Ну, и конечно, – что такое монастырь? Всегда люди идут за помощью. К кому? Прежде всего это экономская служба. От эконома зависит, как подчиненные работают, чем и как эти люди живут. Другой бы мог отмахнуться, это одни хлопоты, и все. Но он видел в человеке образ Божий и принимал посильное участие в его судьбе и его жизни, помогал. Были такие факты. Он это никогда не афишировал. Но это такая деятельность, которую невозможно было скрыть. Все равно она была видима, поскольку он занимал определенный пост в монастыре и это не могло пройти бесследно.

Вот таким он мне запомнился.

Еще важная сторона его жизни. Сам по себе Данилов монастырь очень видный. И отстроенный еще в 80-е годы, то есть он уже тогда был как первый. На монастырь обращали внимание круги правительственные, и в то же время это был монастырь для самых убогих. Настолько важна роль столичного монастыря в жизни самой столицы; тем более это – резиденция Патриарха. Это высочайшие гости правительственного уровня. Патриарх часто бывает. И в то же время несмотря на все это – здесь ранние богослужения, братский молебен, постоянная исповедь. Постоянное то, чем должен быть монастырь. Чем он живет. И выполнение своей катехизической миссии среди народа. И умение говорить с самым простым человеком, может быть, несколько церковным или малоцерковным, но простым, и умение говорить с человеком, который занимает высокий пост, который тоже малоцерковный, а может, и совсем нецерковный, и даже, может быть, в какой-то степени атеист. И вот умение с каждым говорить по-своему, – это тоже определенная миссия отца Романа. Умение выступить – вот как фильм был снят на Северном Флоте – перед целым строем матросов, общаться с адмиралами флота. Это тоже определенная его черта.

Как монах может руководить?

Здесь самое ценное – проявить внешнюю строгость, оставшись в душе смиренным человеком. Потому что он может себя внутренне укорять, что он сделал неправильно, он может осознавать свою немощь, но при этом он понимает, что в данной ситуации нужно поступить строго. Вот эта строгость – она для блага человека. Умение найти при личном смирении и внешней строгости золотую середину – это тоже определенный дар. Я думаю, у него это было. Потому что в подчинении у него было немало людей работающих, с которыми нужно было находить какие-то контакты, ведь все люди разные, у всех свои запросы, свои требования. В теперешней экономической ситуации это непросто, помочь людям, чтобы удержать их на работе, и удержать не в плане какого-то тоталитарного режима, а именно заинтересовать, что это их место. И по мере возможности все же обеспечивать их тем жалованием, с каким они могли бы просто работать. Ведь не секрет, что Москва очень дорогая, и чтобы прожить, в Москве должно быть жалование на каком-то допустимом уровне.

Отец Роман был у истоков нашей Иконописной школы. Когда Иконописная школа делала первые шаги, он закончил Академию, и работа его была как раз в этой области. Вот сейчас, мы считаем, Иконописная школа вышла на должный уровень, это сформировавшееся учебное заведение, которое в этом году провело пятый выпуск. Своего рода малый юбилей. Здесь частица труда отца Романа…

### Георгий, архиепископ Нижегородский. Молодая душа

Отца Романа я впервые увидел в 1986 году, когда поступил в Московскую Духовную семинарию. Этот молодой человек выделялся своей незаурядной внешностью. Его присутствие на богослужении (тогда он был еще учащимся и даже не был ни иноком, ни в сане, но часто читал паремии, Апостол) всегда вызывало чувство величия, украшения службы, красоты христианских богослужений.

Более близко мы познакомились перед празднованием 1000-летия Крещения Руси, когда отец Роман участвовал в росписи Покровского академического храма. Сразу было видно, что он принимает самое активное и деятельное участие не только непосредственно в самой росписи, но и в обсуждении общих иконографических вопросов. Он уже тогда себя показал серьезным человеком, христианином, глубоко понимающим основы церковной культуры и иконописи, живописи, архитектуры, в частности.

Более тесное наше общение завязалось, когда мы фактически в одно время стали экономами. Он – в Свято-Даниловом монастыре, я – в Троице-Сергиевой Лавре. С тех пор мы, собратья по труду, часто встречались по практическим вопросам, но больше находили чисто братское общение. Отец Роман часто приезжал в Лавру, заходил ко мне в келью, рассказывал интересные истории. Я делился своими проблемами. Он пел. Часто приезжал с ним отец Алексий Грачев, с которым я учился вместе в семинарии.

Вспоминается интересный факт жизни отца Романа, очень знаменательный. Он является учеником Преподобного Сергия, и Преподобный Сергий никогда его не оставлял и очень часто призывал на послушание. У Троице-Сергиевой Лавры есть подворье на берегу Черного моря, в районе Гелинджика. Оно существует уже много лет, и в ноябре 1989 года было принято решение отвести на это подворье, как благословение обители Троице-Сергиевой Лавры, икону Преподобного Сергия с частицей его святых мощей. Икона была подготовлена, было получено благословение на частицу мощей, и уже были куплены билеты на самолет, как вдруг среди ночи звонит мне отец Роман:

«Отец эконом, я очень устал и такое настроение… Я бы хотел остановиться на вашем подворье и пожить несколько дней, вдохнуть морского воздуха». Это было настолько необычно и неожиданно, что я даже не давал себе отчет, что предстоят какие-то официальные мероприятия. Я дал ему координаты, сам созвонился с подворьем. И он уехал.

Я прилетел через полтора-два дня, прилетел туда и он. Помню, приехал я уже вечером. Отец Роман сидит на берегу моря, костер горит, гитара рядом... Уху варит. Ждет отца эконома Лавры. Он уже знал, что я приеду.

Такая замечательная встреча была у нас. На берегу уже ночного моря мы ушицы откушали, порадовались, посмеялись, благостное, благодушное настроение было. Море не располагает к деловым обсуждениям проблем, у моря душа молодеет. Несколько дней мы провели вместе, разговаривали, смеялись. На первый воскресный день была намечена официальная встреча иконы Преподобного Сергия. С отцом Романом мы отслужили всенощную в храме Преподобного Сергия, в поселке Дивноморское Гелинджикского района Краснодарского края, подворье Троице-Сергиевой Лавры, затем отслужили Божественную литургию. А икона вначале была привезена в Краснодар, где народ несколько дней молился в храме, а затем в автобусе в торжественной обстановке, с кортежем, она была привезена в поселок. По местному телевидению было объявлено, что прибывает икона Преподобного Сергия.

На встречу иконы собралось несколько тысяч человек.

Было необычайно торжественно, чувствовался всеобщий духовный подъем. Местные жители не помнили, чтобы и на майские демонстрации в застойные времена собиралось столько народа.

Отец Роман очень украсил праздник присутствием – статным видом, замечательным голосом, удивительно торжественным богослужением. Создал для всех большой церковный праздник.

Я и прежде замечал, а в те дни особенно, что Господь щедро наделил отца Романа даром общения с людьми. Он и в Дивногорском оставил светлые воспоминания. Церковный вид, личное обаяние, особое, утонченное чувство такта… Человечность, тепло, которых так не хватает в наше время… Стоило ему один раз пообщаться с человеком, – и тот запоминал его на всю жизнь. Можно сказать, что это самая настоящая евангельская проповедь. Людям в наше время так часто не хватает тепла и человечности.

Когда закончился крестный ход, перед храмом в богатом киоте была установлена икона, отслужили молебен. Отец Роман произнес слово, удивительное по своей проникновенности, теплоте. Он сказал, что было время лютых гонений, когда люди преследовались за слово Божие. Но Господь милостив к каждому человеку и к каждому селению. И вот Преподобный Сергий призрел такой отдаленный уголок, сюда прибыла его святая икона. Теперь Игумен Земли Русской поселился здесь, и теперь над этим Богоспасаемым местом, где прежде не было храма, почивает благословение Божие. Я тогда для себя отметил, что Преподобный Сергий позвал отца Романа на послушание в Дивногорское. Я ведь не говорил, что я лечу туда, что намечается такое мероприятие. А Преподобный Сергий сам все управил и кого нужно, призвал.

Незадолго до трагической кончины отца Романа, Великим постом, мы с ним договорились, что он приедет к нам в Лавру на день моего Ангела, великомученика Георгия, 6 мая. Накануне собирались отслужить всенощную, наутро – Литургию. И он хотел поздравить отца эконома. Отец Алексий Грачев тоже предполагал приехать...

Отец Роман исполнил обещание. 6 мая, в день своего погребения, он прибыл сюда… Братия Лавры во главе с отцом Наместником, архимандритом Феогностом, встретили тело отца Романа, отслужили литию. Это было символично. Действительно, отец Роман является – не являлся, а является – насельником Троице-Сергиевой Лавры, одним из учеников и послушников Преподобного Сергия. Да и сам он говорил: «Я брат обители Преподобного Сергия».

Отец Роман был человек очень широкой, щедрой натуры. Я думаю, что его кончина – это большая потеря для России.

У него был широкий круг общения. Он и в творчестве не замыкался, а объединял вокруг себя многих, большое количество интеллектуальных, творческих сил. Даже песни, которые он писал и пел, – это тоже был коллективный труд. Кто-то помогал обрабатывать музыку, кто-то – записывать… Возможно, многие до конца не понимали отца Романа. Это трагедия всех творческих людей, которые немного видят мир немного по-другому. Тонкую чувствуют материю, возможно, не для всех доступную.

Он был очень восприимчив, всегда легок на подъем. У него была молодая душа, открытая всему новому. Когда он чувствовал, что веет свежим ветром или видел появление ростков чего-то нового, то настолько воодушевлялся, становился таким кротким и внимательным, так обо всем расспрашивал и выслушивал, что я всегда удивлялся. У него была очень живая душа, которая раскрывалась в познании мира. Он все впитывал в себя и преломлял – через свою церковность, через свое мировоззрение, миросозерцание. Преломлял и щедро отдавал.

Отец Роман был человеком неординарным. Часто бывает так, что человеком могут при жизни восхищаться, а когда он отходит к Богу, кончается его земная жизнь, то о нем забывают. Но бывает и наоборот. С человеком может быть нелегко, в общении с ним могут возникать какие-то сложности, но вот его не стало – и вспоминается только светлое. Я думаю, что искушения забываются, если человек жил и трудился искренно; он мог и допускать ошибки, но если все делал во славу Божию, то об этих ошибках не помнят, все это остается в стороне.

Менялся ли отец Роман на протяжении лет? В своей глубине не менялся. Внешне, конечно, он становился другим, хотя его никогда не оставляли жизнелюбие, радость. Но груз ответственности, конечно, накладывал свой отпечаток. Может быть, этот груз не всегда был заметен, но он, несомненно, был. На отце Романе лежали огромные заботы. И я, как эконом, эти заботы понимал. Мы с ним делились, советовались друг с другом. Он всегда был расположен слушать, часто соглашался, многое из моего опыта применял на практике.

Я бы сказал, что экономская деятельность в какой-то степени его тяготила. С другой стороны, он сам говорил мне, что это послушание его и обогащало, оно не заглушало его таланты, а наоборот, помогало раскрыть их, и давало особый смысл жизни. Я думаю, во многом и песни его, и запись их на кассеты явились в свете его экономского послушания. Потому что одно дело – видеть мир из окна Московских Духовных школ или из академической кельи преподавателя, другое дело, когда на все смотришь и все воспринимаешь исходя из практической, сиюминутной необходимости. Тогда многое в жизни начинаешь понимать по-другому. Ты уже знаешь и цену электроэнергии, и водопровода, и отопления. Интересуешься, что такое гикокалории, строительство. Начинаешь понимать насущные людские нужды... Человек на этом послушании реально сталкивается с жизнью – повседневной, трудной. И поскольку он был человек талантливый, я думаю, это его подталкивало ко многим размышлениям.

### Павел, епископ Вышнегородский. «Блаженны плачущие…»

Отца Романа я знаю с самых первых дней своей учебы в Московской Духовной семинарии, с 1983 года. Человек он был боголюбивый, трудолюбивый, честный. Всю свою жизнь посвятил служению не только Богу, но и человеку.

Судьба нас связала в тяжелые дни. Говорят, что друга можно познать в беде. Такая беда случилась в 1986 году. В ночь с 27 на 28 сентября в академии был пожар. Я находился в той комнате, где сгорело пять человек. Всего нас было семеро. Двое остались в живых, среди них я. Был в огне два часа. Всего тогда в пожаре пострадало около двух десятков человек.

Одним из первых, кто помогал потерпевшим, был отец Роман. Он через отца ректора, вплоть до Верховного Совета, добивался того, чтобы нас приняли в больницу и оказали первую помощь – в то советское время это было не так легко. И добился. Он лично отвозил нас в больницу, доставлял лекарства, пищу, одежду, так как все сгорело в огне. Он принимал активное участие в погребении сгоревших братий. Все, конечно, помогали. Но более всех принимал участие отец Роман.

Теперь, когда его уже нет, я вспоминаю Заповеди Блаженства, которые нам дал Господь. «Блаженни плачущие…» Он плакал вместе с нами. Жаждал правды, одевал, кормил… Когда исполнилось десять лет по окончании нашим классом семинарии, мы служили панихиду на могиле сгоревших братий. А потом – панихиду на могиле архидиакона Романа…

После окончания семинарии мы не раз виделись. Он всегда радушно встречал меня. Я старался приезжать на каждую годовщину пожара, отец Роман помогал мне с транспортом. Ездили на кладбище. Когда мне было тяжело, он утешал: «Не скорби, отец Павел. Господь все устроит».

В последний раз я его видел, уже будучи в сане епископа. Он подошел ко мне и говорит: «Ты все такой же, хоть и епископ». – «Да и ты такой же». И я подумал, что хотя внешне мы, конечно, меняемся, стареем, но порой кажется, что мы студенты и сегодня.

Он мне в ту встречу сказал: «Ты знаешь, я немного устаю, работы много». Я говорю: «А как ты меня всегда поддерживаешь? Вот и я тебе говорю теперь: "держись!"». Мы с ним потрапезничали, вместе посидели. Я не могу сказать, что мы что-то чувствовали, но он был в тот раз очень внимателен ко мне. Я говорю: «Ну как, отец Роман? Скоро встреча, десять лет выпуска». Он ответил: «А кто его знает, как оно будет? Господь управит». У него всегда была большая надежда на Бога. Он никогда не говорил: «Я...». Но: «Как будет Богу угодно». И мы расстались.

Слушаешь песни отца Романа… Они исполнены благодатной силы, каждое слово. Он много писал и пел об уходе отсюда, о том, что жизнь движется к концу… Я думаю, что, как монах, он умирал каждый день для этой жизни. По-видимому, так. Но никто не думал, что так быстро настанет кончина его жизни физической. Судя по песням, он, наверное, постоянно предуготовлял себя к этому.

Нет достаточных слов выразить посмертную благодарность архидиакону Роману. Ему похвалы теперь не нужны. Тяжелой была его смерть. Но так Господу было угодно. Я хотел бы попросить у всех, кто будет читать эту книгу, чтобы были подобны ему в своей жизни. Потому что он, невзирая ни на что, старался быть примером, старался вести за собой.

Да упокоит Господь душу его в обителях Небесных.

### Даниил, епископ Сахалинский. У Бога Свои законы

Помню тот момент, когда отец Роман стал насельником нашей Лавры. У нас хорошо знали его, ценили как регента, как певчего. К тому времени он зарекомендовал себя и как отличный организатор.

Поначалу он какое-то короткое время нес клиросное послушание. Пел, иногда регентовал. Сразу можно было заметить, что у него всегда присутствовало чувство иерархии, он благоговейно относился к священноначалию. Был точен, аккуратен. Богослужение очень любил.

Вскоре его назначили руководителем Архитектурно-художественного отдела, но поначалу он старался постоянно ходить и на братский молебен, и на службы. Однако с исполнением хозяйственного послушания это практически несовместимо. Два раза в неделю еще можно сходить, но на большее просто не хватит сил.

Отец Роман был очень живым человеком. Хуже всего, когда видишь в Церкви людей, которые как бы надели на себя маску. Человек, может быть, из самых лучших побуждений, засунет куда-то вглубь все, что есть у него живого, и производит впечатление какой-то ограниченности, узости. Хотя внутри он, возможно, совсем другой. Я считаю, человек должен быть открытым, как ребенок. Будьте как дети, а иначе не войдете в Царство Небесное. У отца Романа была эта простота. И такая детская душа.

С ним всем было легко. Он умел многое совмещать и все делать как-то не трудно. Он и работой серьезно занимался, но любил и пошутить, слово яркое сказать. Как-то мы с ним поехали в Струнино и зашли к одной рабе Божией. Она угостила нас мантами. И так приготовила хорошо – мастер своего дела. На обратном пути отец Роман сказал: «Как хорошо, что я ее не встретил, когда был еще студентом. Стала бы так кормить – поневоле захотелось бы семьей обзавестись».

Еще вспоминаю. Как-то на Святки приехали отец Алексий, наместник Даниловского монастыря, отец Роман и отец Алексий Грачев; пришли и некоторые из нашей братии. Собрались в гостинице. Пропели тропарь Рождеству. Сели за стол, и отец Роман с отцом Алексием стали петь свои канты. Все их песни к чему-то высшему призывают, дают направление человеку в жизни.

Я тогда для себя отметил, что отец Роман в каких-то вопросах был очень послушливым. Сидим за столом, отца Романа просят: «Отец Роман, вот это спойте». А он: «Как, отец Алексий?» И вот когда отец Алексий давал добро, он пел. Эта черта как-то запомнилась. Человек старался жить монашеской жизнью. А монашеская жизнь – это прежде всего послушание.

Помню, приезжали мы в Данилов. Он всегда радушно встречал нас. Был хорошим организатором – во всем, и в крупном, и в малом. Если скажешь ему, что в такое-то время будем, то он уже на месте, ждет.

Когда я узнал, что отца Романа уже нет, мой ум вначале отказывался этому верить. Но у Бога Свои законы. Господь забирает человека, когда приходит время. А мы, по-человечески, бывает, с этим и не согласны. Наверное, наш христианский долг – смирить себя, согласиться. И сказать: слава Тебе, Господи, что Ты его забрал. Богу нужны хорошие люди, хорошие певцы, хорошие монахи. И, наверное, не только старыми, но и молодыми…

### Епископ Феогност, наместник Троице-Сергиевой Лавры. Дорогой человек

В моей памяти отец Роман остался не как эконом. Для меня он был дорог как человек. И человек очень близкий, родной.

Человек он был очень глубокий, искренний. У него был особый дар проникновения в суть явлений. Все это он выражал в творчестве – в музыке, поэзии.

Архитектурно-художественный отдел в Лавре, который и сейчас развивается, стал организовываться при отце Романе, он был его председателем. Когда архимандрит Алексий – тогда еще игумен – был назначен в Данилов монастырь и забрал с собой отца Романа, то деятельность отдела поначалу заглохла и только потом, года через два, отец эконом смог это дело возродить. Таких людей мало. Он работал именно сам, сам во все вникал. Он был хорошим помощником, человеком, на которого всегда можно положиться, опереться, поручить ответственное дело и быть уверенным, что он доведет его до конца, всегда решит вопросы, которые перед ним стоят.

Теперь Архитектурно-художественный отдел, организованный когда-то отцом Романом, развивается, хотя и стал несколько другим.


Монастыря, который был в XIX веке, теперь уже нет. Сегодня монастырь – это нечто другое. Сергиева Лавра из уединенного места с годами превратилась в целый город.

«Лавра» в переводе означает «городской квартал». Это действительно теперь городской квартал.

Отец Роман очень любил природу. Любил не как «пользователь», а видел в природе творение Божие. Любил природу как мир, который сотворил Господь. Он любовался природой, но это любование не замыкалось на самой природе, а возводило, возносило мысль его горе́, и не случайно в его песнях, в его поэзии так много сравнений с природой. Его любовь к природе мне глубоко запала в душу. Он был очень живым человеком, и я думаю, его живость, раскованность во многом шла от общения с природой. Он не был ханжой. Ханжа – это очень плохо; под личиной внешнего благочестия человек может прятать черствость, грубость, нетерпимость, нелюбовность. Отец Роман был отзывчивым и добрым.

Он очень любил богослужения. Чрезвычайно много трудился. Я знаю, что в Даниловом монастыре он сделал очень много для братии, для обители. Он жил любовью, все совершал с полной самоотдачей.

Вся жизнь его была непрерывным творчеством. Творчество это проявлялось не только в его музыкальных произведениях или в поэзии. Творчеством была вся его жизнь. Он организовал в Даниловом монастыре студию звукозаписи, ввел лицензирование, защиту прав, занимался издательской деятельностью, открыл магазин. Все совмещалось в одном человеке.

Он жил интересами Церкви. Раньше говорили: церковный человек, нецерковный человек. Церковный человек – это человек, живущий интересами Церкви. Об отце Романе я не могу сказать, святой он или грешный, где он теперь находится. Мы молимся. А Судов Божиих мы не знаем. Но я знаю, что он жил интересами Церкви. Он был до мозга костей церковный человек. Находясь в Даниловском монастыре, в Лавре, в Духовных школах, на природе, в скиту, в подворье – он везде жил интересами Церкви. У него не было своей личной жизни вне Церкви. Это очень важно. У него не было друзей внецерковных. Несмотря на то что он не был пресвитером, он очень многих людей привел в Церковь.

Он был человек очень тонкий, и очень страдающий. Страдал он очень много. Особенно в последний год ему иногда было очень тяжело. Была у него особенная тяжесть.

Когда человек идет в монастырь и решает посвятить себя Богу, он думает о молитве, о посте, об одиночестве, о пути аскетического восхождения к Богу. Если человек идет искренне, он прежде всего ставит перед собой цели духовные. Однако в том институте, который мы называем сегодня монастырем, отшельников, молчальников практически нет. А душа стремилась к этому и стремится.

И вот, как честный человек – а отец Роман был честный человек, – он не мог не страдать оттого, что он живет больше внешней жизнью. Оттого, что внутреннюю молитву вынужден заменять внешним деланием. Потому что если человек живет, например, как преподобный Серафим Саровский, то невозможно себе представить, чтобы он отдыхал на озере. Такие, как Серафим Саровский, жили внутренней жизнью. И красота их жизни преображала даже внешний мир. К этому все стремятся. Когда же не происходит реализация, то требуется помощь совне. Я помню, отец Роман тоже иногда говорил: «Мне так тяжело, так тяжело. Ну скажите, как вы держитесь? Я знаю, вы служите часто». Я ему отвечал: «Отец Роман, не могу тебе сказать сло́ва. Я не могу дать никакого совета. У тебя есть духовник. Как я могу вторгаться в ваши духовные отношения? Приезжай, поговорим, чем могу, поделюсь». То есть тяжесть у него была.

Потому что кто не страдает? Хорошо жить толстокожему бегемотику. Его коли-коли, а он все равно ничего не чувствует. Все нормально. Все без проблем. «Да нет проблем! Ну, выпил, ну, согрешил, ну и что?» Да дело-то в том, что жизнь наша монашеская искажена, и от этого весь мир страдает. Мы неправильно живем. Вот в чем весь ужас заключается. Жизнь Церкви – не во внешнем делании, а в делании внутреннем. А внешнее – постольку поскольку. Если есть внутреннее, то обязательно будет и внешнее. Но если есть внешнее, то не обязательно будет внутреннее, внутреннего может и не быть. А мы все живем больше внешним. Почему человек часто раздражается, кричит. Это душа у него кричит. То же было и с отцом Романом.

Лавра у нас живая. Это и по братии, и по отношению к Лавре. Да и город Посад, вышел – и уже поля начинаются. Все-таки Данилов – это новообразованный монастырь, каждый сам по себе. И не случайно: в Данилове дают келью, а желающих немного, в Лавре пять-шесть человек в келье, а принять могут далеко не всех, кто хотел бы.

Отец Роман Лавру очень любил, и Преподобного Сергия любил. И так получилось, что дал Господь, дал преподобный – и упокоился отец Роман здесь, рядом.

Он был страдающий человек. И он был мне очень близок внутренне. Эту утрату не восполнить. «Кто близок, тот незаменим для нас», – это, по-моему, Высоцкий.

Что нас связывало? Я думаю, общее ви́дение мира, общее переживание того, что происходит вокруг. Общее чувство неправды. Глубокое осознание того, что можно и до́лжно жить по-другому. Что в Церкви обязательно должны быть монахи-аскеты, люди, которые занимаются не просто умной молитвой, а уходят вдаль от мира. Был у нас такой идеализированный взгляд. Мы были немножко романтиками – романтики ведь бывают не только светские, но и духовные, церковные.

Ему доставляла досаждение внешняя жизнь. Он всегда желал внутренней жизни.

Он вырос в Москве, в среде московской интеллигенции, несколько богемной, и, конечно, у него было утонченное понимание Москвы не только как духовного центра, но еще и как интеллектуального центра. Он был немного эстет, это в нем было живо. И все это боролось в нем – эстет, строитель, деловой человек, монах-отшельник...


Теперь у нас в Троицком соборе Литургия поется знаменным распевом. Впервые я услышал такое пение и проникся им от отца Романа. Однажды довелось нам вместе служить, и он один пел знаменным распевом. Меня это тогда потрясло. Это было году в 1992–1993. И я поставил тогда себе целью сделать это у нас в Лавре. Где-то через полтора-два года я настоял на том, чтобы в Троицком соборе было знаменное пение, и отец Глеб (Кожевников), один из ближайших духовных братьев, духовных друзей отца Романа, это дело продолжает. А поначалу, когда отец Роман начинал здесь, кое-кто из братии протестовал. Но я их не послушал. Так что знаменное пение у нас сейчас – через отца Романа.

Он любил стихи, читал их, сам писал. Но каких поэтов особенно любил – не могу сказать. Нас никогда не интересовали имена. Он читал стихи, я спрашивал, откуда, он отвечал: «Не знаю». Он не принадлежал к той категории людей, которые говорят: «Я люблю Ахматову, я люблю Блока». Он, как пчелка, летал везде, но собирал только нектар. Вот пчелка: цветет липа – она от липы берет, цветет греча – она от гречи берет, цветет одуванчик – она с одуванчика берет.

Они с отцом Георгием много общались. Связывало их общее послушание. Если бы они оба не были экономами, то не были бы так близки. У них была общая боль. Когда они встречались, то их разговоры напоминали беседы бывших фронтовиков: «Ты на каком фронте был? А я на таком...», или бывших больных: «Ты чем болел? А я этим…». От общих воспоминаний, от единства пережитого возникает понимание, а от понимания – близость. Отец Роман и отец Георгий – два страдальца, два мученика. Экономское послушание – самое тяжелое в монастыре. Экономы обычно очень мало служат – я замечал это и по другим монастырям.

Невозможно совмещать службу и серьезную хозяйственную деятельность, она забирает слишком много сил. Мне тоже приходится заниматься хозяйством. И время от времени хочется уединиться, побыть на природе. Я замечал подобные чувства и у отца Романа.

Он был одинок. Он был глубже многих. И даже с отцом Алексием Грачевым они были разные люди. Они, конечно, были друзья, у них был один духовник, их объединяло совместное творчество, общее чувствование мира. Но все же это, скорее, были друзья-эстеты. Глубинно, как монах, как человек он был очень одинок.

Почему? Я думаю, всякая душа, которая стремится к Богу, всегда одинока. И это правильно. От одиночества человек страдает, но оно выплавляет, выкристаллизовывает «сухой остаток» души.

## СЛОВА СВЯЩЕННИКОВ

### Архимандрит Алексий (Поликарпов). Монах – это послушник

С отцом Романом, тогда еще Алешей Тамбергом, я познакомился, когда он пришел в Лавру ко мне на исповедь. Это был юноша лет семнадцати-восемнадцати. На нем были желтые вельветовые джинсы, – черта была такая яркая, что мне это запало в память.

Пришел он от Елизаветы Афанасьевны. А придя один раз, стал потом приходить часто. В нем, видимо, была очень сильная в то время потребность слушать, учиться, узнавать. И потому говорить с ним было легко, легко было наставлять его. Хотя он сразу сказал, что из нецерковной семьи, что мама у него, хотя и верующий человек, но малоцерковный. Рассказал о своей учебе в Воронеже, в театральном институте, о своей работе в Ленкоме. Но теперь он уже созревал для служения Богу и Церкви и потому работал в приходском храме Преображения Господня села Богородского города Москвы.

А потом он поступил в семинарию. И его музыкальная одаренность стала проявляться в Церкви. Он говорил о себе, что как певец, как исполнитель он именно в Церкви нашел себя и полностью состоялся.

Он мог и умел петь. Помню, как иногда, во время наших прогулок по лесу, он пел, например, партию Леля из «Снегурочки» или «Лучинушку». А потом стал писать стихи, музыку, и началось его церковное музыкальное творчество…

Да, он был человеком всесторонним и ярким. Но при этом – смиренным и кротким. Во всяком случае, смирению он учился. А потому был послушным и все старался делать по благословению. Эту главную науку он старался пройти опытным путем.

Он был человеком радостным, веселым и, я бы сказал, каким-то желанным для всех. Конечно, бывали в его поведении какие-то ошибки, терпел он за это укоризны от ближних, но со смирением их принимал и искренне старался исправиться.

Господь определил ему стать монахом, а он с волей Божией послушно и радостно согласился. На его постриге я не был, уезжал в командировку в Тобольск, на празднование 400-летия города, но братия прислала мне телеграмму: «Операция прошла благополучно. Роман Илларионович». Я понял, что Алешу в постриге назвали Романом, а принимал его отец Илларион.

И вот после пострига отец Илларион ему сказал, что теперь надо бы каждый день исповедовать помыслы. И когда я вернулся и мы с ним встретились, то он стал со мной советоваться. В конце концов, мы решили, что он будет исповедоваться несколько раз в неделю. И правила этого он старался держаться до самой кончины.

В отношении его занятий знаменным распевом – вспоминается одна Литургия в Успенском соборе. Отец Роман пел «Милость мира». И такая в этом непривычном для нас тогда пении была сладость духовная, что казалось, будто тает от умиления душа…

Да, он был творческим человеком, многому ему хотелось научиться. Например, иконы писать. Он и в этом отношении сделал немало. И хотя не все, написанное им, равноценно по художественному уровню, но это уже происходило не от недостатка желания или старания, а от нехватки времени. Действительно, творчеством он мог заниматься только урывками, в свободное от основных послушаний время.

Особенно нелегким было, конечно, экономское послушание. И надо сказать прямо, что этим послушанием он тяготился, это был его духовный крест. Не раз он говорил: «Ведь я бы мог писать иконы… Я бы мог петь…» Но что делать? Послушание есть послушание, а монах – это, прежде всего, послушник.

Впрочем, административная жилка у него была. Он мог увидеть всю ситуацию организационно, структурно, составлял какие-то схемы работы, и эти схемы помогали ему осуществить задуманное. Возможно, по молодости ему не хватало знания человеческой немощи, когда правильная схема наталкивается на нежелание или немощь работника. А возможно, он просто очень верил людям. Потому что он любил людей и старался служить ближнему…

### Архимандрит Иустиниан. Преданность

С отцом Романом я познакомился в 1980 году в Троице-Сергиевой Лавре, у нашего Батюшки отца Алексия (Поликарпова). В то время мы были оба мирянами. Алексей Тамберг, так звали в миру отца Романа, был моложе меня на десять лет. Из разговора с ним я узнал, что он москвич, после окончания средней школы некоторое время жил в Воронеже, где учился в Театральном институте, но вскоре понял, что это не его дорога. Господь призвал его ко спасению.

Еще в то время он поразил своею целеустремленностью и твердым, упорным характером. Он ясно сознавал цель своей жизни и уверенно шел к ней. А целью жизни для него было спасение души. И под руководством Батюшки он следовал по пути спасения через святое послушание.

Затем, в продолжение двух-трех лет мы часто встречались с ним на богослужениях в Московском Свято-Преображенском храме, что в Богородском. Там мы несли клиросное послушание, а Алексей еще и алтарничал и помогал по хозяйственной части.

Вскоре отца Романа призвали к воинской службе в армии, но, по милости Божией, он часто приходил к нам в храм для участия в богослужениях, так как служил недалеко от Москвы.

Очень приятно и необычно было видеть, как солдат в военной форме поет на клиросе, выходит на середину храма читать Шестопсалмие, нисколько при этом не смущаясь. И мы все его тогда с любовью называли «наш Леша-солдат».

В то время в Богородском проходил послушание отец Геннадий Огрызков (будучи мирским). Мы не раз вместе с отцом Романом приезжали в гости к отцом Геннадию, где нас любезно принимала и угощала матушка Елена и мы с большой радостью проводили время за беседой. А главной темой разговора, конечно же, был любимый Батюшка – отец Алексий.

После окончания службы в армии отец Роман учился в Московской Духовной семинарии и академии.

Я в то время уже был иеромонахом и проводил свое служение в г. Костерево Владимирской области. Было очень радостно, когда отец Роман как-то навестил меня вместе со своей мамой.

Хорошо помню, как однажды, во время очередной сессии, на экзаменах в Лавре, отец Роман с целой кипой нот нашел меня и попросил, так как я умею играть на фортепиано, кое-что разобрать с ним из духовных песнопений и кантов, что мы и сделали, придя в один из классов, к его большому удовольствию и радости. Как же он любил петь!

Отец Роман умел быть хорошим и верным другом. Радоваться радостями других и печалиться их скорбями.

Один раз я застал его у Батюшки в надвратном Предтеченском храме, где шла исповедь, в каком-то невеселом настроении, что обычно было ему несвойственно – он всегда был бодрым, собранным человеком. Причиной грусти, как потом узнал я от него, было то, что он привез на исповедь к Батюшке своего знакомого, страдавшего каким-то пороком, и очень огорчался за последнего, потому что тот никак не хотел признать свои ошибки, раскаяться в своих поступках и расстаться с вредною привычкою, но всячески защищал и оправдывал себя.

Через всю свою жизнь отец Роман пронес удивительную преданность и любовь к своему духовному отцу, архимандриту Алексию. Выполнял с любовью и радостью все его благословения и послушания, был самым настоящим его духовным сыном. За это пользовался большой доверенностью и любовью Батюшки, который благословил его на ответственное послушание – быть экономом вверенного Батюшке Данилова монастыря. И, как я слышал от многих, это послушание отец Роман выполнял очень добросовестно.

Он обладал многими талантами и способностями: был большим умницей, прекрасно пел и замечательно служил, неплохо проповедовал, хорошо вел хозяйственную часть монастыря, писал иконы.

У некоторых невольно может возникнуть вопрос: «А почему Господь послал ему такую страшную кончину?» Но пути Господни неисповедимы и не нам, грешным, судить о них. И может быть, через эти тяжкие страдания и смерть Господь простил ему согрешения, которых немало у каждого из нас.

Одно лишь можно с уверенностью сказать: Господь посылает человеку смерть в двух случаях: либо когда душа его созрела для Царствия Божия, либо когда не будет от тебя плода вовеки.

Я думаю, что отец Роман, несмотря на свою молодость, уже был готов к будущей жизни, так как он шел самым верным, самым спасительным путем послушания, с юных лет порвал с миром, оторвал от своего сердца все вредные привычки и пристрастия и во всем слушался своего духовника.

Да упокоит Господь его душу в селениях праведных и да простит ему всякое согрешение, вольное же и невольное.

### Архимандрит Макарий (Веретенников). Подобающий сану

Есть вещи, которые очень трудно воспринять. Когда бывшие ученики восходят по ступеням иерархической лестницы, то это вполне ясно и понятно. Но когда ученики уходят в иной мир, то мы воспринимаем это как особую трагедию, так как речь идет о наших детях.

Май 1998 года был ознаменован прискорбным событием, характеризовать которое можно одним словом: безвременность. Безвременность кончины архидиакона Романа (Тамберга). Смерть можно сравнить с колоколом. Когда наступает время умирать пожилому человеку, – то для нас слабый удар колокола. Но когда уходит полный сил молодой человек, это уже более серьезное напоминание нам.

Отца Романа я знал со студенческих лет. И вот сейчас, слушая передачи радиостанции «Радонеж», где о нем вспоминают как о человеке, как о певце, музыканте, проповеднике, я хотел бы обратить внимание на другое.

Первоначально, во всяком случае, в студенческие годы, он был известен прежде всего как иконописец. История Московской Духовной академии имеет свои славные и свои печальные страницы. Одной из ее скорбных страниц является пожар 1986 года, когда погибло пять студентов и более десяти сильно пострадало. Пострадал и академический храм. После пожара начались восстановительные работы. Отец Роман был одним из тех, кто участвовал в росписи восстанавливаемого Покровского храма. Сейчас об этом очень мало кто знает. Нам приходилось говорить и об общем замысле росписи, и о тех иконографических деталях сюжетов, которые вошли в ее состав. Храм восстанавливался в канун 1000-летия Крещения Руси, и в алтаре были помещены новоканонизированные святые, которые были прославлены на юбилейном Соборе в связи с Тысячелетием.

Я бы перекинул здесь мостик к диаконскому служению отца Романа. Он и будучи студентом, и по окончании академии, служил в Смоленском храме, где пела регентская школа. Я думаю, что Смоленская церковь была в то время единственным храмом в Лавре, где на литийных прошениях, на отпустах поминались новопрославленные святые. Это теперь есть Синодальное постановление о том, как следует творить, скажем, поминовение московских чудотворцев, а тогда все было новым.

Возвращусь к студенческим годам отца Романа. В те времена, в 1985 году, академия пережила 300-летие своего бытия, поскольку ее история возводится к Славяно-Греко-Латинской Академии; затем был юбилей Тысячелетия. К этим событиям отец Роман был награжден медалью преподобного Сергия. Монашеский постриг он принял 16 июня 1987 года. За время своего обучения в академии он неоднократно участвовал в оформлении различных выставок, а тем более в большой выставке к 1000-летию Крещения Руси.

В 1986 году отец Роман окончил Регентскую школу при Московской академии – параллельно с семинарскими занятиями он уделял внимание и вопросам пения.

К Пасхе 1989 года отец Роман был награжден двойным орарем.

Я уже упомянул о Смоленском храме, где пела Регентская школа. Была в этом храме особая атмосфера. В частности, и я старался задать тон этой атмосфере: если поет Регентская школа, то все максимально должно быть песенным, например, чтобы малое славословие пелось, а не говорилось. В этом отношении отец Роман имел особое значение в жизни Смоленского храма. Он был не только диаконом, возглавлявшим диаконское служение, но и одновременно певцом-солистом. Такая традиция в Лавре существовала. В 1974 году скончался протодиакон Феодор, который сочетал солирование тех или иных песнопений со служением – он был непревзойденным диаконом. Отец Роман тоже с удовольствием солировал, скажем «Утверди Боже, веру православных христиан», третий антифон на Литургии. Исполнит партию солиста, спокойно отходит в алтарь; молится, идет на Малый вход. У него был вид, который подобает архидиакону, носящему сугубый орарь; и голос был подобающий. Я подчеркиваю: подобающий. Дело в том, что до революции эти традиции блюлись, а в наше время они, по-моему, несколько утратились. Ведь архидиакон – это особая награда, особое служение. Сугубый орарь. Ныне можно не обладать ни голосом, ни другими данными, но по прошествии определенного времени орарь получить. Но в данном случае было другое: отец Роман во всей полноте, во всей красе соответствовал требованиям архидиаконства. Это был певец, это была краса богослужения. Я тогда многое воспринимал как само собой разумеющееся. Но перед своим отъездом в Тобольск по реакции прихожан понял, как они ценят богослужение в Смоленском храме. Это действительно было время, как я нередко говорил, когда Смоленский храм любила «молодая талантливая молодежь». Это отец Роман, отец Максим, отец Глеб, отец Евграф, отец Филарет... И человеком, которого больше всего слышали в храме, был, конечно, отец Роман.

Он начинал служить там еще будучи студентом. Конечно же, возрастал и духовно, и в диаконском отношении. Порой бывали случаи, когда необходимо было его за что-то покритиковать. И нужно отдать должное: это воспринималось всегда спокойно, с сознанием, что всякое пожелание или замечание только содействует нашему росту и дальнейшим нашим добрым товарищеским отношениям. И эти добрые отношение не утратились до конца его жизни.

### Игумен Глеб (Кожевников). За одной партой

С отцом Романом я познакомился в то время, когда он поступил в 1983 году в Московскую Духовную семинарию, во второй класс. Жили мы и учились в Восточной Стене, и наш класс соответственно был очень длинным и узким, и точно такая же была спальня – продолжение класса. Класс у нас был дружный, хотя, конечно же, в таком большом коллективе жить было непросто, потому что кто-то храпит, кто-то рано встает и т. д. Это было время, когда нужно было носить немощи друг друга, было такое испытание, и я думаю, что его с честью все перенесли, пережили. Великим постом мы собирались возле бойницы, что на монастырской стене, в ней было такое маленькое, застекленное окошечко, и там у нас был хлеб, постное масло и соль, и мы в перемену приходили и подкреплялись. И нам очень нравилось – как манна небесная была.

Отец Роман был человек деятельного склада. Есть люди созерцательного склада, которые могут погружаться в себя, в молитву, может быть, даже быть нелюдимыми, а он был всегда большим жизнелюбом, человеком, стремящимся к правде, ищущим ее и желающим сделать какую-то пользу и себе, и другим. Впоследствии он займется и пением, и написанием икон, будет учиться водить машину, потом, когда станет насельником Троице-Сергиевой Лавры, ему будет поручена организация Архитектурно-художественного отдела.

Мы с отцом Романом поступили и в Регентскую школу, тогда семинаристам можно было параллельно еще учиться в Регентской школе, то ли официально, то ли полуофициально, уже не помню, как это было, главное – чтобы были положительные оценки в семинарии. Мы занимались у одного педагога. Отец Роман, видимо, уже определил для себя жизненный путь, что он будет настраиваться на монашество, и коль скоро я с ним общался, он для себя тоже решил, что мне надо выбирать такой же путь. Он меня об этом, конечно, не спрашивал, но всегда контролировал, с кем я разговаривал, и спрашивал, если я с кем-то в Регентской школе разговаривал: «Что ты с ними болтаешь, с сокурсницами?» И даже были такие случаи, когда он говорил: «Так! Что вы к нему подходите?» Ну они, девочки, могли сказать: «Надо ноточки» или еще что-нибудь, а он говорит: «Никаких ноточек. Он пойдет в монахи». И таким образом он все мои знакомства контролировал.

В третьем классе мы с ним сидели весь год за одной партой. Тогда отец Роман уже решил заниматься знаменным пением, и раз он решил заниматься – значит, должны заниматься и все вокруг него, так как все должны возрождать знаменное пение. С его легкой руки в Троицком соборе нашей Лавры до сих пор ежедневно совершается Литургия знаменного распева по тем нотам, которые отец Роман с В.И. Мартыновым собрали. Владимир Иванович из древней расшифровки взял и написал эти фоны, ну и все остальное – из топориков где-то, из крючков – все было взято и собрано воедино, в сборничек Литургий. В знаменном пении отец Роман видел истоки Православия, истоки того исихастского времени, и считал, что нужно это возрождать, что это пение для молитвы, а не для развлечения, и было такое условие для тех, кто ходит учиться знаменному пению: нужно было исповедоваться и причащаться, чтобы было просвещение от Бога, а не свое измышление, понимание древних напевов. Это все воспринималось, конечно же, неоднозначно: кто-то говорил, что это действительно хорошо, но большинство все-таки не воспринимали тогда знаменного пения. Старая монастырская братия, которая лет 30–40 пела на клиросе партесное пение, они, конечно же, не могли сразу понять ни красоты, ни смысла духовного знаменного пения и один монах даже сказал, что «не поют, а воют, как волки». Это все приходилось претерпевать, и все это с трудом удавалось, но у отца Романа на пение хватало сил и энергии, которые он черпал в исповеди и причащении. Мне кажется, только благодаря этому ему хватало мужества устоять и выдерживать всю эту критику, может быть, частью правильную. А затем он решил для себя, что ему нужно еще и иконы писать, и вот он стал ходить и в иконописный кружок, стал все это изучать, и точно так же, как и к знаменному пению относился – прежде всего с духовным смыслом и подходом. При написании икон он брал благословение на пост – постился и писал. У меня в келье стоит икона, которую он написал уже не в студенческие годы, а после окончания семинарии, когда он принял постриг, это икона моего святого – святого благоверного князя Глеба Владимирского. Для того чтобы расширить свой кругозор в области и знаменного пения, и иконописания мы даже в каникулы ездили в Псково-Печерский монастырь, когда там был архимандрит Зинон, постриженик Троице-Сергиевой Лавры. Отец Роман много с ним беседовал; отец Зинон очень интересный человек, неординарный, и тогда от него очень много полезных советов отец Роман перенял, услышал, запомнил и потом при написании икон использовал.

Петь отец Роман любил всегда, несмотря на то, что в детстве у него, по рассказам мамы, была нарушена координация слуха и голоса. Но вот он каким-то образом это все исправил, возможно, старанием, хотя у отца Матфея всегда были к нему замечания по поводу интонации. Так или иначе, на акафистах, которые совершаются в среду в Московской Духовной академии, какой-то период нашей учебы мы с отцом Е. и отцом Романом втроем пели трио Божией Матери, Святителю Николаю. Главным критиком у нас был теперешний игумен Феогност, который вообще не поет, то есть с пением он не дружил, но мы считали, что он – самый правильный и честный критик, беспристрастный. И если он говорил:

«Хорошо!», то мы уже со спокойной душой шли петь.

Мама отца Романа, Наталия Алексеевна, очень его любила, и по всей видимости, в детстве баловала, и для нее было большой неожиданностью, что он стал монахом. И когда это уже случилось, она приехала, взволнованная тем, что у нее, как ей казалось, отобрали сына, и отец Роман сказал: «Иди». Я не помню – с отцом Феогностом он нас послал, или я один был, мы пошли Наталью Алексеевну встречать, и он сказал: «Ну, наговорите ей там что-нибудь, чтобы она успокоилась. Успокойте ее». Ну, как он сказал, так мы и сделали – наговорили столько, что Наталье Алексеевне мало не показалось, то есть сказали: «Вы сами понимаете, что все непросто, что Церкви нужны такие люди, которые будут в скором времени архиереями, руководителями и т. д., и вообще, есть такие мысли, что отец Роман будет вторым человеком после Патриарха…» Ну, в общем, сказали столько, что она успокоилась и наверняка приняла все за чистую монету. И когда через несколько лет отец Роман попал на послушание в Чистый переулок в качестве иподиакона Святейшего Патриарха Пимена, он говорил: «Ну вот, уже и пророчества начинают сбываться. Наговорили в свое время маме». Ну, мама успокоилась и стала воспринимать все как должное, стала ждать, когда отец Роман станет вторым человеком после Патриарха. И вот, когда у него было послушание в Чистом переулке, он сказал, что попал в золотую клетку. Он никогда не стремился к какой-то карьере, к чисто человеческим почестям, это было ему чуждо. Для него самым главным была духовная жизнь, душа – как ее спасти, свою душу, а все остальное было уже приложением, хотя, с учетом его деятельной жизни, он был везде и всегда заводилой, впереди был. И «золотая клетка» Чистого переулка закончилась тем, что он попросил одного человека о помощи, пообещав ему, что будет за него всю жизнь молиться, с тем, чтобы он его отпустил с этого послушания или посодействовал, чтобы его отпустили. Ну и этот человек, в силу своего тогдашнего положения, действительно устроил так, что его отпустили с этого послушания. И он всегда с благодарностью его вспоминал и всегда за него молился, как обещал, потому что, как бы он не тяготился этим послушанием, он бы его исполнял, если бы его не отпустили оттуда.

В каникулы отец Роман любил ездить на рыбалку. У нас с ним были интересные походы, когда мы ездили на озеро. Скорее всего, это то озеро, о котором он впоследствии написал стихи и песню: «Там где-то озеро в лесу меж трав торжественно застыло». Вот на этом озере мы с ним ловили, и он обещал, что мы там поймаем столько, что не унесем, а поймали мы совсем немного и очень мелких бычков. И когда мы принесли улов, то Аннушка, как мы называли хозяйку, у которой останавливались на рыбалке, спросила: «Как же ее чистить?» А мы сказали, что это в общем-то очень вкусная и хорошая рыба, и называется она – дюймовочки. И вот этих «дюймовочек» мы почистили сами, потому что они были очень мелкие, нам их пожарили, и мы с удовольствием их кушали и потом долго время в округе вспоминали, что вот семинаристы приезжали и этих «дюймовочек» жарили.

А в одни из каникул мы ездили втроем с отцом Е. на «Ниве» куда-то за Вологду и жили там на каком-то притоке реки, в домике лесника, в нелюдимом месте, ловили рыбу, варили уху, несли вахту дежурного, то есть на сутки один заступал на дежурство – должен сам поддерживать огонь, варить уху и что-то покушать. Мы прожили там около недели. Отец Роман ловил на спиннинг, ставил кружки, всякие снасти, сети, а мы с отцом Е. или помогали ему, или ловили на удочку. У него было множество этих блесен, сеток, голодными мы не сидели, всегда рыба была.

А еще мы ходили помогать матери Екатерине, Чичерина ее фамилия была, она во Владимирском Княгинином монастыре заканчивала свой жизненный путь. Мы с ним рубили там дрова, и для него, московского мальчика, все это было впервые, он все делал не очень ловко, и всегда у меня спрашивал совета, как это делается. Потом мы шли пить чай и играли на старом инструменте и пели какие-то песни, а мать Екатерина вспоминала о времени, когда она была в ссылке, и как они там пели, и доставала какие-то старые-престарые ноты Херувимских, и мы вместе с ней исполняли эти песнопения.

Отец Роман очень много читал и любил читать. Читал творения святых отцов, очень интересовался в свое время славянофильством. Он обладал аналитическим умом, и у него было очень хорошее логическое мышление. Это часто помогало ему при сдаче экзаменов. Он старался проникнуть в суть вопроса, добраться до основополагающих истин, а когда он этого достигал, то легко излагал любой вопрос. Был такой интересный случай, когда не очень хорошо подготовившись, мы пришли на сдачу одного предмета и буквально за несколько минут до экзамена он у отца Феогноста попросил: «Расскажи мне быстренько по всем билетам». Тот ему все рассказал, и когда впустили отца Романа, он то, что успел услышать и запомнил, очень четко изложил и получил пятерку. А отец Феогност, хотя хорошо знал все билеты, отвечал менее уверенно, и ему поставили четверку.

Отец Роман старался исполнить Евангелие жизнью. Был случай, когда обидевший его человек через некоторое время вынужден был обратиться к нему за помощью. И отец Роман помог ему и при этом очень радовался и говорил, что если бы он сделал ему зло, то было бы меньше радости. Вот такую радость человек имеет, когда поступает по евангельским заповедям.

И еще отец Роман был очень чувствителен к боли и нетерпелив, и, как следствие этого, он очень боялся боли, и всегда размышлял, как же стояли за веру мученики, претерпевая такие страшные мучения, которые приводятся в жизнеописаниях святых. И себя ставил на их место и говорил: «Как же я буду себя вести, если окажусь в такой ситуации, как мне устоять в вере?» Он этого боялся и всегда молился, чтобы Господь его уберег от подобной участи.

Отец Роман и отец Алексий, еще молодые люди, так рано отошли ко Господу, причем внезапно, неожиданно. Господь знает, кто когда исполнил меру своих возможностей, своих душевных сил, и не нагрешит ли он еще впоследствии, в будущем, поэтому забирает человека именно тогда, когда тот как плод созревает. Мы видим, что они ушли отсюда, от нас достойно – они причащались, буквально за несколько дней до своей гибели, может быть, накануне даже, принимали Святые Христовы Таины, исповедовались перед этим, весь пост они говели, готовились к Пасхе. Господь показал, что они уже как бы созрели для Царствия Божия.

Оба они были деятельные христиане, добродетель у них была деятельная, это должно нас всех радовать и воодушевлять. Мы надеемся, что они в Царствии Божием, и если Господь сподобит им быть выше геенны, и намного выше, то они и за нас будут молиться. Единая Церковь, где нет мертвых и живых, она нас радует тем, что появляются новые молитвенники, которые молятся за нас, зная человеческие немощи, по слову Евангелия: «Сам искушен быв, может и искушаемым помощи…»

### Игумен Филарет (Харламов). «Палатка в тени деревьев…»

Как началось наше знакомство с отцом Романом? Как-то я приехал к Батюшке, и он мне посоветовал сходить в гости к архитектору Дмитрию Соколову, который живет недалеко от Белорусского вокзала (с него я всегда уезжал на родину в Минск). И тут заходит Алексей, будущий отец Роман, приехавший на побывку из армии, и Батюшка благословляет нас ехать вместе к Соколовым.

Поехали мы с огромным тортом, который вез отец Роман, у Соколовых стали пить чай с этим тортом и… в результате я опоздал на поезд. С этого и начались наши совместные приключения, которых было немало…

Однажды, будучи семинаристами, решили летом съездить на Север, где часто бывали наши товарищи. Выяснили, где можно остановиться. Была заброшенная деревушка на озере в Архангельской губернии. Взяли с собой палатку, лодку надувную. Забрались в самую глушь, на какие-то протоки. У нас были консервы, но они нам не понадобились – мы ели рыбу, которую ловил отец Роман.

Он уезжал на лодке на целый день, я оставался – заготавливал дрова, мыл посуду. Вечером он приезжал с рыбой, и мы варили уху. Он руководил, я помогал. Рыбу я не особенно люблю, но тут уплетал за обе щеки.

Эта поездка оставила в памяти большие и светлые впечатления. Уединение, красивая нетронутая природа, мирное настроение… Я тогда так отдохнул, как редко удается отдохнуть в жизни. И в этом была отчасти заслуга отца Романа.

Еще забавное воспоминание от той поездки. При палатке была инструкция, в которой описывалось, как ставить палатку, а последняя фраза, которую мы часто читали, но, как оказалось, не дочитывали до конца, была такая: «Палатка, поставленная в тени деревьев, выглядит очень красиво». И потом, когда мы уже вернулись и ехали в метро, я от нечего делать залез в карман этой палатки, достал инструкцию и начал читать. И меня окончание фразы, недочитанной ранее, ошеломило. Там было написано: «Палатка, поставленная в тени деревьев выглядит очень красиво, но ставить ее там не рекомендуется, потому что смола деревьев будет падать на палатку и она в этом месте будет промокать».

Отец Роман был натурой художественной, и потому очень болел за возрождение русского церковного искусства. Когда был организован Архитектурно-художественный отдел Лавры, мы с отцом Глебом тоже туда попали. Я тогда подумал: «Ну вот, опять отец Роман втянул меня в очередное приключение». Но позже стало очевидно, что это было нужное и полезное для Церкви дело. При этом бросалась в глаза та забота, с которой отец Роман относился, например, к ученикам Иконописной школы.

Когда говорят о его диаконском служении, прежде всего вспоминается его благолепие и сила. В его внешнем виде было что-то богатырское. Бывало, и настроение неважное, на душе кошки скребут, а посмотришь, как он служит – и сразу дух поднимается. И думаешь: «Есть еще богатырская сила на этой земле». И это утешает.

Нельзя не сказать о его административном уме. Он все видел четко, представлял любую структуру, понимал обязанности каждого работника. Но священнического опыта, я думаю, ему порой не хватало. Опыта исповеди.

Потому что очень часто слышишь на исповеди, что человек старается, но по разным причинам просто не может выполнить хорошо какие-то свои обязанности. И ты видишь, что это не со зла, а по немощи. Общей немощи человеческой. И если ты при этом занимаешь административную должность, то, слушая подобные исповеди, понимаешь, что очень часто нужно проявлять снисхождение к человеческой слабости, очень часто.

Но если у человека нет подобного опыта, он может быть иногда излишне строг к подчиненным. И это, конечно, не помогает делу.

Но мне многие говорили, что отец Роман очень изменился в последнюю неделю перед своей смертью. А ведь это была неделя после смерти Ирины Владимировны Дубининой. Я думаю, именно эта смерть так повлияла. Ведь она была человеком, который утешает всех. Он даже жаловался иногда: «Развела Богадельню. Тут работать нужно, а она только всех утешает и обласкивает…» При этом он чувствовал, что с некоторыми людьми у него возникают сложности, человечески они к нему не тянутся. А почему так происходит – до конца не понимал.

И вот смерть Ирины Владимировны явилась, видимо, тем переворотом, когда он полностью переосмыслил всю жизнь. И понял, что жалость к людям, милость к ним – это не какие-то отдельные от работы «дела милосердия», а главное и единственное содержание христианской жизни. И он эту новую христианскую жизнь начал – с любовью, с милосердием, с пониманием. И вот на этом взлете, на этом духовном пике Господь забрал его к Себе, просветив и очистив Своею благодатью. Я так смотрю на это… И меня это утешает. Потому что были и между нами по этим вопросам несогласия, разногласия. Именно по поводу его излишнего доверия к схемам. Однажды разговаривали, кажется, по поводу иконописной школы. И я сказал:

«Положим, мы решили, что вот здесь нам нужно дерево. И есть два пути. Можно посадить саженец, поливать, взращивать. И через годы, когда он вырастет, когда Господь его взрастит, мы получим то, что хотели… А можно вкопать столб вместо ствола, прибить палки вместо веток, обвесить бумажными листьями и деревянными яблоками. Но это никогда не станет живым деревом…»

И он согласился тогда со мной. Потому что в сердце своем он был живым и искренним человеком.

### Игумен Евграф (Меметов). «Споем Ковалевского!..»

С отцом Романом я близко сошелся в четвертом классе семинарии. Незаурядность его проявлялась во всем, но при этом, имея многие таланты, он не гордился, не превозносился, и общаться с ним было всегда легко.

Однажды один из семинаристов мне сказал: «Отец Роман – единственный, кто может сказать слово». А речь шла не просто о слове или проповеди, – речь шла о богословских разногласиях, которые у нас бывали. И мнение отца Романа всегда было глубоким, взвешенным, а самое главное – совпадающим с точкой зрения Церкви. И те, кто ревновал о благочестии, всегда обращались к нему за советом.

О том, как отец Роман занимался знаменным распевом, многие вспоминают. А я хочу рассказать один интересный случай.

Однажды в Успенском соборе мы пели вечернюю службу, стоя на левом клиросе. Вдруг приходит отец Роман с нотами. Доходим до тропаря «Богородице Дево, радуйся». Он раскладывает ноты и поет каким-то необычным и красивым распевом. Я спрашиваю: «Откуда это?» – «Да вот, только что по радио услышал и сразу записал». Я недоумеваю:

«Как это могут по радио передавать?» – «Не знаю, какой-то Кабалевский, кажется, написал». – «Кабалевский? Да он же пионерские песни писал!» – «Ну, может, не Кабалевский, а Ковалевский… В общем, он до революции жил…»

И совсем до недавнего времени мы так и говорили: «А давайте споем Ковалевского». И вдруг один брат мне говорит: «Да какой там Ковалевский! Это отца Романа музыка!» Для меня это было потрясением…

Когда начиналась Иконописная школа, он тоже был в числе первых преподавателей. И очень переживал за это новое дело; всей душой переживал. И сам стал писать иконы. Потому что учить он мог только тому, что умел сам.

Таланты были разными. Он очень хорошо владел словом, у него есть статьи по иконе, по церковному пению. Как-то мы разговаривали с ним (он уже был экономом Данилова) и я посоветовал ему выступать как публицисту по злободневным темам. Но он мне на это ответил: «Люди есть. Напишут». Действительно, он выбрал себе другую форму проповеди веры – через песню. И в каком-то смысле она стала более выразительной и действенной, чем просто слова.

Он очень любил Лавру. Все-таки, она была его духовной колыбелью. И уже будучи в Данилове, он не терял эту связь со святынями и братией Лавры. И братия отвечала ему такой же любовью. И когда привезли гроб с его телом, все старались засвидетельствовать эту любовь…

Когда он увлекался каким-то делом, то и всех вокруг он старался в это дело вовлечь. Он вообще не любил и не мог делать что-то серьезное в одиночку. И еще он говорил: «Не могу смотреть, как человек плачет – у меня все внутри переворачивается от жалости».

Отец Роман очень любил диаконское служение и остался верен ему до конца жизни. Хотя, я думаю, стать священником он, конечно, мог. Но он именно понимал диаконскую службу, понимал все значение диаконского служения в Церкви. Служить старался просто и естественно, не увлекаясь внешними эффектами. Изучал наследство старых протодиаконов, восхищался их голосами. Говорил иногда: «Эх, если бы у нас был Царь, я бы так сказал ектению, я бы так возгласил многолетие – во всю мощь!..»

И когда он стал экономом центрального монастыря и ему говорили: «Ты – эконом, тебе в архимандриты пора!», он очень серьезно отвечал: «Нет. Я хочу остаться диаконом». В этом они были близки с отцом Василием Марущуком и отцом Михаилом Зотовым. Все они любили диаконское служение именно потому, что глубоко его понимали, понимали его церковное значение.

Отец Роман много учился у старых диаконов, но при этом никому не подражал. У него была своя, самостоятельная манера. В диаконском служении он был самобытен, как и во всем остальном.

### Игумен Иннокентий (Ольховой), эконом Данилова монастыря. Самое светлое дело

Отца Романа я знал не очень долго – последние три года его жизни.

Конечно, он был человеком очень талантливым, неординарным, разносторонним. Он делал много самых разных и значительных дел. Был экономом, занимался творчеством…

Но беда в том, что любое человеческое дело, делание по самой своей сути несовершенно. Именно потому, что оно человеческое. И в оценках наших дел другими людьми никогда не бывает единства. Кому-то отец Роман как эконом очень нравился, а кого-то раздражали некоторые его поступки. Кто-то очень любил его песни, а кого-то они оставляли равнодушными. И так во всем…

Кроме одного. Потому что было у отца Романа дело, в котором никогда не было изъяна. Самое лучшее, самое светлое его делание, самая чистая сторона его жизни заключалась в том, что он был священнослужителем. И не было, я думаю, ни одного верующего человека, которому его диаконское служение могло бы не понравиться.

Потому что он был действительно диаконом во всем, диаконом от природы. Весь его облик, его голос, его бытовые особенности, – все это было диаконским. Старая русская пословица говорит, что диакон должен иметь «голос, волос, ухо и брюхо». Отец Роман полностью соответствовал всем этим, пусть шутливо сформулированным, но вполне серьезным требованиям.

Когда я пришел в Данилов монастырь, я мало что о нем знал. Но зато знал, что здесь служит архидиакон Роман, а значит, здесь обязательно должны быть очень красивые и благолепные службы. Потому что когда служат такие диакона, то это ничего, кроме самой чистой и беспримесной радости, у всех молящихся не вызывает. И это действительно огромная милость Божия, – ведь именно в диаконском служении все его таланты собрались, как в фокусе, воедино.

Он служил всегда очень спокойно и красиво, без какой-то внешней аффектации, искусственных приемов. Говорил ли он ектению, читал ли Евангелие – у него все было настолько гармонично, что, например, его манера чтения Евангелия мне и сейчас кажется лучшей. Во всяком случае не могу вспомнить, чтобы кто-то еще вот так же красиво, с таким же чувством читал на службе Священное Писание.

Все мы люди верующие, и для всех нас главное в нашей вере – богослужение. Живое общение с Живым Богом. И в этом нашем богообщении он действительно был самым главным украшением. Потому что диакон вообще – украшение службы. Да, все мы прекрасно знаем, что служба может идти без диакона, ведь богослужение совершает священник, но диакон – именно украшение.

Ведь не секрет, что многих в храм привлекает именно внешнее благолепие, торжественность, благородство. Не все, особенно новоначальные, хорошо знают и понимают службу, не все глубоко могут участвовать в общей молитве. И если такие люди видят, что священник служит не очень старательно, диакон поет не в тон, а хор даже не разучил как следует песнопения, – то это может очень многих оттолкнуть от храма, от службы. А красота и стройность в богослужении нужны нам всем – не только новоначальным. Потому что благолепие церковной службы приводит в порядок твои чувства, утишает душу.

Вспоминается такой момент. Есть у нас в монастыре Евангелие. Очень старое и очень тяжелое. Вес его – около полутора пудов, то есть килограмм двадцать – двадцать пять. И отец Роман несколько раз его выносил. Диаконы отлично знают, что это такое – выносить тяжелое Евангелие, держать его на руках и при этом говорить прокимен.

И вот, когда он это делал, мы все испытывали какой-то внутренний восторг. Потому что видели настоящую силу Православия, не какую-то там абстрактную, а реальную, конкретную силу. Потому что людей, которые могли бы повторить нечто подобное, действительно, не так уж много.

И еще вспоминается. На последней Пасхальной службе во время Входа поется Великий прокимен «Кто бог велий, яко Бог наш». И отец Роман спел прокимен полностью, целиком. А он не был распет до конца, поэтому пелся только сам прокимен без стихов. Отец Роман написал все стихи, выстроил всё в одном ключе, в единой гармонии. И на последней службе спел всё целиком. Как будто довел до конца еще одно очень нужное дело…

### Иеромонах Никон (Пашков). Делиться красотой

Вспоминаются известные слова о том, что «большое видится на расстояньи».

Личность отца Романа была очень крупной, почти исполинской. Он и при жизни поражал всех нас своей масштабностью. И внешняя солидность была в полной гармонии с внутренним миром. Такие люди встречаются нечасто. В моей жизни было всего четыре подобных человека – два мирянина и два монаха.

В отце Романе поражало то, что он во всем разбирается, причем, не по-дилетантски, а серьезно, профессионально. Он изучал любое дело, которым занимался – будь то диаконское искусство, иконопись, церковное пение. Он был талантливым руководителем, администратором. Все мы отдавали должное его умению быть экономом большого столичного монастыря в далеко не самое простое и безоблачное время.

Меня всегда удивляла и трогала его способность видеть красоту окружающего мира и делиться с другими этой красотой, хотя бы через свои песни. Это ви́дение красоты нас с ним объединяло. Но я просто видел, а он умел все это выразить.

Его строгость, о которой кое-кто сейчас вспоминает, была, я думаю, оттого, что на экономском послушании нельзя быть не строгим. А в быту, например, он мог быть совершенно нетребовательным. Есть обед – поест, нет – достанет что-нибудь из холодильника, перекусит.

Или, бывает, попросит новый подрясник, а то старый уже износился. Я, который в то время отвечал за облачения, забуду, или портнихи не сошьют вовремя… Он, как эконом, мог потребовать, сделать внушение, а он только просил – ну сколько же можно ждать?.. И обиды, которые ему наносили, он тоже умел прощать.

У него было хорошее чувство юмора. Он и пошутить мог, и сам отлично понимал шутки. Помню, я был как-то дежурным в Доме наместника, и вдруг раздается звонок в дверь. А тогда только-только установили нам домофон, и мы к нему даже не успели привыкнуть. Я спрашиваю, кто там. А мне в ответ: «Пустите, пожалуйста, переночевать странничка!» Я начинаю занудно объяснять, что нужно обратиться к отцу Александру в Братский корпус, что это он может устроить на ночлег – и тут слышу веселый смех отца Романа…

Сказано в Евангелии: «Будьте как дети». Такие детские качества, мне кажется, были и у отца Романа. Помню такой случай. Ирина Владимировна лежала в больнице после операции, состояние было плохое, и мой хороший знакомый, детский писатель Юрий Коваль, передал ей свою книжку, которая называлась «Недопёсок Наполеон Третий». Она прочитала, и ей очень понравилось, она даже письмом благодарила.

А потом книга попала к отцу Роману. Он читал и хохотал как ребенок. И очень полюбил ее автора. И просил меня познакомить с ним. А Юрий Осипович был человек очень светлый, верующий (к сожалению, он скончался в 1995 году). И вот на Пасху 95-го года Юрий Коваль приходит поздравить меня с праздником. А потом я иду к отцу Роману и сообщаю, что пришел Юрий Коваль и можно познакомиться.

А отца Романа переполняли чувства, поэтому он вышел нам навстречу и во всю свою мощь грянул «Многая лета!» Коваль, который этого абсолютно не ожидал, стоял, широко распахнув глаза и только повторял: «Ух ты!.. Ух ты!.. Это что, мне?… Неужели это мне?..» В общем, знакомство состоялось и благодарность была выражена в полной мере. И Юрий Осипович потом часто рассказывал своим друзьям, как пришел он в Данилов монастырь, а навстречу вышел огромный человек, которого зовут отец Роман, и этот человек так его встретил… И тут у него кончались слова, и он просто начинал задыхаться от восторга.

Поэтому я не могу забыть, что в отце Романе жило детское восприятие мира, отличающее, как мне кажется, только чистых людей.

### Иеромонах Лука (Головков). Выставки

Впервые я с отцом Романом встретился в самом начале своего обучения в семинарии, в 1983 году. Мы встретились на послушании, оформляли небольшую выставку, посвященную предстоятелям поместных Православных Церквей. Тогда работу над этой выставкой возглавлял отец Геннадий Огрызков, ныне покойный. Отец Роман, в силу своего очень живого характера, конечно, принимал активное участие. Хотя отец Геннадий и руководил, но очень значим был отец Роман в этой работе.

Со следующего года я начал заниматься в кружке иконописи. И там отец Роман, тогда еще мирянин, благодаря своему живому характеру, был сразу же замечен, и очень быстро и живо осваивал иконописание не только на занятиях в кружке, но и дома. Я вспоминаю работу его как иконописца, когда он учился в академии, будучи постриженным.

Мы работали над несколькими выставками. Отец Геннадий в 1984 году уже окончил семинарию, и отец Роман стал возглавлять выставки. И в общем он задавал тон этим выставкам. Была выставка, я помню, наиболее яркая, посвященная Победе, в 1985 году. Участию Церкви в Великой Отечественной войне очень многое было посвящено. Мы с большим энтузиазмом работали над этой выставкой. Последние ночи тоже пришлось трудиться, чтобы успеть к сроку.

В 1986 году случился пожар, и после этого сразу же все, кто учился в кружке, начали принимать участие в росписи храма и отец Роман сам принимал активное участие. Кроме того, насколько я помню, отец Роман посоветовал пригласить на роспись нашего преподавателя Владимира Анатольевича Ермилова.

Начали с октября сначала в алтаре, потом перешли на своды, и затем уже дальше. Некоторые участки отец Роман возглавлял с семинаристами. Это небольшое помещение около ризницы, это росписи из жития преподобного Сергия и в алтаре два окна с изображением святителей Московских, Ростовских, вот этот участок. Этим занимался отец Роман, тогда уже иеродиакон.

Еще будучи студентом отец Роман изучал знаменный распев, пел, и после того как Анатолий Гринденко, не поступив в семинарию, здесь некоторое время работал, – собралась группа семинаристов, которые начали петь в Лавре знаменные Литургии. Затем он перешел в Издательский отдел, где-то год или полтора занимался там, а еще через год после этого у нас собралась вновь группа, потому что просто жизнь требовала восстановления знаменного пения. Я помню, была запись в издательском отделе нашей группы и появились об этом сообщения. Не помню, какой год, но там и фотография есть: отец Роман руководит нашей группой в издательском отделе. Есть видеоматериал, который снимал отец Тихон.

Там выступали мы, выступал хор Гринденко. Это был единственный раз, когда мы пели концертно. А так у нас был один концерт в актовом зале, тоже отец Роман тогда руководил этим небольшим хором, но в основном мы пели Литургии в Академии и пели ранние Литургии в Трапезном храме, в Успенском соборе. Тогда некоторые восставали против знаменного пения, некоторые были за, и отец Панкратий выступил за знаменное пение. И недаром на Валааме теперь поют знаменным распевом. Я не помню сейчас, насколько часто пели, но не очень часто. Может быть, в месяц раз. Только Иоанна Златоуста Литургию пели.

К знаменному пению разное отношение было как среди братии Лавры, так и среди верующих. Кому-то очень нравилось, и они узнавали, когда будет Литургия, и шли. В общем, конечно, знаменный распев – это молитва, и если по-настоящему пытались молиться, то пели с большим молитвенным настроем. Многим это нравилось. Но нельзя сказать, что всем, в общем-то, как всякое новое, непривычное знаменное пение вызывало вопросы. Вопросы всегда задавались, и как икона не сразу пришла в жизнь Церкви, так и знаменный распев постепенно все больше и больше входит в жизнь Церкви. И совершенно спокойно воспринимается. И пение в Лавре Анатолия Гринденко и нашей группы послужило тому, что сейчас это воспринимается нормально. В Троицком соборе много молящихся на знаменной Литургии. И, конечно, без группы знаменного распева Анатолия Гринденко, которая здесь пела, без наших Литургий едва ли бы это состоялось. По крайней мере, это было бы гораздо позже.

### Иеромонах Иннокентий (Николаев). Рыбная икра

Вспоминаю такой случай. Дело было в Лазареву субботу. Один знакомый семинарист (сейчас он монах Данилова монастыря) принес нам, иконописцам, какое-то угощение, да и у нас кое-что было. Мы сели за стол. Потрапезничали после ужина и вечерних молитв, что по Уставу не положено. И тут открывается дверь. Входит отец Роман. Мы его немножко побаивались, он был строгий. Семинаристы тоже почувствовали неловкость и поднялись из-за стола. Он подходит к нам с невозмутимым видом и спрашивает: «Ну, что вы тут делаете?» Мы отвечаем: «Чай пьем, батюшка». – «А что вы едите?» Мы сказали, что там было у нас на столе. А он в ответ: «А что сегодня по Уставу полагается?» Мы говорим: «Рыбная икра». Он лезет в карман, достает банку черной икры, на стол кладет: «Ешьте по Уставу». Мы расслабились. Епитимия какая!

Отец Никон и отец Роман, стоявшие у начала Иконописной школы, заложили некую основу, которой хватило на три-четыре курса. Серьезную основу. Отец Роман практически только наш первый курс вел. Но это серьезное направление, которое они задали, сохранялось еще некоторое время. Ну, скажем, отец Роман не воспрещал нам ходить – не официально – на богослужения в Лавру. Он никогда не стеснял те действия, которые кто-то из нас совершал на пользу своей души. Он старался поддерживать нас, не заключал в какие-то особые жесткие рамки. Если он видел, что человек старается жить духовной жизнью, то проявлял заботу об этом. Собственно, он заботился о спасении нашем.

Он относился ко всем внимательно. Я помню, как он однажды подошел ко мне и сказал об одном брате, которого мы постоянно немножечко смиряли, что не надо над ним подсмеиваться. Отец Роман чувствовал, что тот болезненно реагирует и начинает унывать. Тогда он и подошел к нам и сказал, что не стоит так относиться к человеку.

Богослужения в Лавре заканчивались позже, чем в семинарии. И вот как-то мы шли с лаврского богослужения. Стоит отец Роман. Впереди шел Андрей Сирота. Отец Роман, чтобы нам показать, спрашивает Андрея: «Ты откуда идешь?» А мы знали, что нужно делать. В таком случае надо сказать: «Простите». А тут идут следующие из братии, он опять спрашивает: «А ты где был?» – «Ой, батюшка, простите, я в Лавре был, на богослужении». «Ну, видите, Иконописная школа, – они все умеют прощения просить». Учил нас просить прощения за всё, потому что это – главное для монаха.

Он был разумно строгий. Всегда ситуацией управлял. Я помню, как он однажды сказал: «Ну, все, теперь у нас демократия заканчивается, вводим теократию».

Девицы, конечно, не очень пользовались его расположением. Он не поддавался на их попытки смягчить его в сторону общего размягчения дисциплины. Он смягчался, но всегда до определенного предела.

Он преподавал нам Историю Церкви. Жалко, конечно, что не окончил курс. Он преподавал просто, именно для нас, можно сказать, снисходил к нашему уровню. Он рассказывал нам о всех Вселенских Соборах, но не успел нам раскрыть Седьмой Вселенский Собор: в конце мая перешел в Лавру. Он четко объяснил нам, на тех порах только пришедшим из мира, почему всякая ересь решительно и бескомпромиссно отвергалась святыми отцами, объяснял, почему невозможно еретикам спастись.

Отец Роман старался для нас. Испросил, например, для мужского состава иконописной школы отдельную келью в Восточной стене. Это было очень хорошо, потому что иконописцы были все вместе, рядом были и мастерские.

Он заботился о нас и в духовном плане. Нам тогда были необходимы элементарные понятия о духовной жизни. И отец Роман положил этому хорошее начало. Не настойчиво, но советовал иметь духовника, настраивал братию на то, чтобы постоянно исповедоваться. И у кого появился постоянный духовник, у тех жизнь духовная и личная складывается более благополучно. А у кого этого нет, у тех разные трудности, и если они в мир уходят, то всякие соблазны мирские начинают сильно человека склонять, трепать. Так что отец Роман всегда давал верные наставления.

Он всячески поощрял среди нас стремление к монашеству. Особенно среди тех учащихся, которые были к этому расположены. И некоторые из Иконописной школы приняли монашество.

Когда он перешел в Лавру, мы помогали ему переезжать. И хотя постоянного общения уже не было, но всегда было расположение к отцу Роману и хорошие отношения сохранялись. Потом и в Данилове встречались.

К нему всегда было отношение доброе, и добрая память о нем в Иконописной школе осталась до сих пор. Он находил общий язык со всеми, умел на разных уровнях общаться – и с теми, кто более поверхностно духовную жизнь проводил, не снисходил к их немощам, но пытался помочь им. Однажды я слышал, как отец Роман с сожалением говорил о том, что не удалось одного брата (он назвал его по имени) спасти от того увлечения, которое у него было, – то ли какие-то восточные учения, то ли экстрасенсорика.

Он тактично, не навязчиво умел направлять в нужное русло. Так же он заботился и о женском составе.

Он приглашал нас ходить в кружок знаменного пения. Они иногда пели Литургию знаменным распевом. Отец Роман проводил параллели между знаменным распевом и иконописью. Читал лекции в семинарии на эту тему. И параллели эти были очень убедительными.

### Протоиерей Николай Иноземцев. Человек на своем месте

Я был помощником инспектора Московской Духовной семинарии, когда там учился Алексей Тамберг, отец Роман. Поступал он в 80-е годы, время было тогда еще сложное. Не всегда в семинарию принимали человека, который хотел учиться. Подавались списки, в которых значилось, кого можно принять, а кого нет. Но все-таки появились определенные возможности; если человека хотели принять, то его можно было отстоять. Отец Роман поступил, его приняли во второй класс.

Ну а дальше общение наше было, в основном, вокруг Батюшки. То мы куда-то ездили, кого-то причащали, то соборовали. После соборований устраивали небольшой стол, где мы общались, о многом говорили. И Алексий иногда что-то исполнял, читал. Было, несмотря на тяжелые годы, как-то очень тепло.

Тогда складывался круг духовно близких людей, духовное братство, которое сохранилось и по сей день. И молодежь, в том числе Алексей, в этом кругу воспитывалась. Все они тогда учились в семинарии, потом поступили в академию, приняли монашеский постриг.

Много можно вспомнить из той поры. В бытность мою помощником инспектора все эти ребята, и отец Роман, несмотря на очень дружеские, близкие отношения и «внешкольное» общение, никогда не опускались до панибратства. И никогда не жаловались Батюшке, что, допустим, отец Николай за что-то наказывает.

А наказывать приходилось. Заставлял даже писать объяснительные записки по каким-то поводам. Но, допустим, они напишут мне объяснительную, я ее кладу к себе в архив, и она там лежит. Не даю ей дорогу, так сказать. Но они об этом не знали. Батюшка говорил, что мы должны их воспитывать, не попускать вольности – чтобы они выросли действительно настоящими. Самым суровым наказанием для них были слова: «Ну, молодой человек, я уже с вами ничего не могу поделать. Придется мне Батюшке сказать». Это больше всего действовало.

Был такой, например, случай. Алексей и с ним еще кто-то, сейчас не помню, проспали Литургию. А они были чередные на клиросе, должны были петь. Я вызвал их: «Как же так?» И попросил, чтобы они на следующий день пришли и отпели свое. Помнится, что я тоже с ними был, подавал тон. Они долго вспоминали об этом. Вспоминали не с обидой, а с чувством благодарности.

Кстати, вот это чувство благодарности к семинарии, к академии, к Alma Mater у них сохранилось до сих пор. И даже потом, когда я приезжал сюда из Парижа, всегда чувствовал, что мы не просто общаемся, но они относятся ко мне как к старшему, как к наставнику, преподавателю.

Отец Роман был заметен в годы учения. В то время в академии устраивали различные вечера, в которых он, как правило, участвовал. Когда что-то готовилось, всегда знали, что есть такой человек, Алексей Тамберг, который может что-то сделать. И просили его. Он пел, читал. Пели на вечерах довольно хорошо. Даже светские песни – русские народные.

Для меня совершенно неожиданным было назначение отца Романа на должность эконома. Но прошло некоторое время, и стало ясно, что и на этом послушании он смог применить свои таланты. А то что он человек талантливый – это всегда было видно, и это было несомненно. Господь так дал. А таланты раскрываются тогда, когда человек поставлен на свое место.

Хотя и вот что могу сказать. Есть люди, которые были уверены в том, что отец Роман, как эконом, занимается не совсем своим делом. Что он вообще-то должен возглавлять Иконописную школу или иконописные курсы или что другое, связанное с этим. Почему? Потому что не всякий иконописец может быть преподавателем. Не всякий иконописец может объяснить. Вот он пишет, а сказать об иконе не может. А отец Роман мог и писать, и объяснять. Это редкое сочетание.

Но ему приходилось заниматься экономскими делами. И очень серьезно, а самое главное, плодотворно. В последнее время мы общались редко, только тогда, когда я приезжал в Россию. Хотя несколько раз нам все-таки удалось поговорить по душам. Касались чаще всего его экономских дел. Мне, человеку постороннему, многое бросалось в глаза, какие-то, на мой взгляд, неполадки. И я ему об этом говорил. Интересно, что он никогда не отвергал того, что ему советовали. Он не говорил: «Нет, это не так, а вот так», – а всегда говорил: «Да, это интересно, надо подумать». В его характере не было протеста, который исходит от гордости.

Помню, когда устраивали памятник князю Даниилу, я как раз был в Москве. Он показал мне чертежи, рассказал как и что. Он всегда стремился найти лучшее. А лучшее находится только тогда, когда человек не замыкается, а советуется. Он всегда советовался. Это его отличало.

Он был очень внимательным. Звонил мне в праздники, поздравлял. Всегда с любовью говорили обо всем. Отец Роман очень искренне и с сочувствием жалел, что я уже давно не в России, далеко от Церкви, от нашего братского общения. Когда у меня был день Ангела, они мне звонили, пели «Многая лета». И как-то становилось отрадней и легче на душе, светлее... Вначале. А потом, через некоторое время, становилось еще хуже. Тяжелее именно оттого, что братия сейчас вместе, а я один тут. Недаром сказано в псалме:

«Се что добро, или что красно, но еже жити братии вкупе». Здесь находишься среди людей, которых ты знаешь и которые тебя знают, которые тебя понимают и ты их понимаешь. Как говорил отец Роман: «Ну, ты на своей земле». Здесь я на своей земле. А там нет. Там чужое.

Когда мне позвонили и сообщили о случившемся… Я до сих пор не могу осознать происшедшее. Я думаю, что для всех нас это, конечно, – как отсечение какого-то своего члена, по живому. В братстве, как в организме, все органы вместе, все связаны. Стоит отнять одно, начинает страдать все. Как по Евангелию…

### Протоиерей Артемий Владимиров. Чуткость к тишине

К сожалению, я не был очень близко знаком с ушедшим безвременно архидиаконом Романом (Тамбергом), но в моей душе до сих пор живы воспоминания о первой с ним встрече.

Случилось так, что, будучи рукоположен в диаконы 18 июля 1987 года в Московской Духовной академии, я был направлен в монашеское общежитие в стене Лавры и несколько дней провел в обществе отца Романа и еще нескольких недавно постриженных иноков, отца Евграфа и отца Филарета. Сейчас это маститые священники Троице-Сергиевой Лавры.

Всегда относясь благоговейно к монашествующим, видя в них авангард духовный, духовное воинство нашей Церкви, я с большим интересом, может быть, и не без трепета наблюдал за этими духовными солдатами или даже «офицерами» Московской Духовной академии. Мне импонировал стиль их общения, они немного напоминали мне детей, радостных, благодушных, умеющих беззлобно посмеяться друг над другом и, несомненно, дружных.

Таким отец Роман и вошел в мою душу – красивый, дородный молодой человек, прирожденный диакон – с доброжелательным взором, легкий в общении, интересный собеседник, которому по плечу было все: и занятие иконографией, иконописью отнюдь не на любительском уровне, и освоение знаменных распевов, внедрение их в обиход Лавры, и беседы о новинках духовной жизни, при том, что чувствовалась причастность к этой жизни – это был не праздный разговор.

При этом в отце Романе не было видно заносчивости, спеси, какого-то внутреннего превозношения над собеседником, что имеет место иногда в молодых людях, посвятивших себя церковной жизни, когда все им удается легко, как бы на лету, между тем как их ближние с великим трудом, скорбями, труждаясь и корпя, грызут гранит духовной науки и никак не могут воцерковить свой ум и сердце.

Несколько раз я слышал хор под управлением отца Романа на ранней Божественной литургии и полюбил служить в Успенском соборе Лавры. Еще тогда мало знакомые моему уху тягучие, неспешные, однотонные знаменные распевы не вызывали чувства протеста, ибо душа, увлеченная литургической рекой жизни, не тяготилась этими длинными нотами, этой плавностью и неспешностью песнопения, как, впрочем, она не тяготилась и искрометным пением отца Матфея, традиционным для нашего уха. Все хорошо, что за молитвой питается живым предстоянием Богу. Впоследствии я узнал, что одна из икон, написанных отцом Романом, мироточила в Оптиной пустыни. Конечно, может быть, сам иконописец и ни при чем, это дело Божией благодати, но все имеет значение – вплоть до того, кто с благоговением наносил на доску небесные черты угодников Божьих.

А затем, с принятием мною священства и определением на приходское служение, отец Роман надолго выбыл из фокуса моей жизни. Все мы были молоды, все были обременены многочисленными церковными обязанностями, священнослужение ежедневно вводит вас в рай Божий, – где уж тут смотреть по сторонам. И лишь годы спустя отец Роман вновь вплыл в мое сознание на расписном челне своих духовных кантов, которые нет-нет, а стали звучать у нас в машине, покуда мы с матушкой путешествовали из Москвы куда-нибудь в Клинскую губернию.

Я вспомнил зычный голос отца Романа, подивившись тому, как он помудрел и как он расширился, не в прямом смысле, конечно, но каким многообразным, многогранным и объемным стало его творчество. И может быть, в музыкальном отношении и нашел бы кое-где недотягивание на четверть тона, но несомненно брали за живое, брали за сердце и слова о граде Москве, Полянке, Солянке и о том, что на Западе все так хорошо, так красиво, но там нет России. Сходу запоминались произведения, конечно, не отцом Романом сочиненные, но им воспроизведенные о паломничках, которые идут со свечечками по тем тропочкам, которые проследил Спаситель наш Христос на Святой Земле. На сердце всякий раз оставалось ощущение покоя и мира, а это тоже дело немаловажное и весьма значительное в наше тревожное, нервное, истеричное время. Что греха таить, иные вопросы церковной жизни сегодня, кажется, для того и задаются, чтобы сталкивать лбами архимандритов, протоиереев, пастырей и пасомых, и мало кто из духовных делателей способен принести в сердца покой, тишину и мир.

Вот этим достоинством и отличался, очевидно, отец Роман, среди других даров имея поэтический, музыкальный дар, иконописный. Очевидно, получил от Господа в подарок еще дар дружества; и вот этот союз «не разлей вода»: отца Алексия, отца Романа, отца Сергия Николаева, действительно, спелся. Действительно они отдыхали в обществе друг друга, бескорыстно радовались друг другу, и союз их был плодотворен. Сколько внятных, теплых для сердца песнопений вместе они исполняли, записали, так что теперь, слыша их живые голоса, мы продолжаем общение с теми, кто волею Божией находится за гранью земного бытия…

### Протоиерей Сергий Николаев. Алеша-воин

Увидел я его впервые у своего давнего приятеля Александра Вортева. Был он одет в обычный гражданский костюм, но называли его друзья: Алеша-воин. «Познакомься, это Алексей, он тоже ездит в Лавру к Батюшке», – представил его хозяин. Сейчас уже, конечно, забылось, о чем мы разговаривали в тот вечер, осталось в памяти только впечатление веселого, жизнерадостного и очень живого юноши. Да еще удивительное впечатление какой-то обратной, что ли, возрастной перспективы, какого-то его необъяснимого старшинства, которое я потом переживал во все время нашего знакомства. Надо заметить, что его мало кто ощущал младшим.

Когда Алексей ушел, мне сказали, что мой новый знакомый сейчас находится на срочной службе и здесь всего лишь в краткосрочном отпуске, что часть его расположена под Москвой, и предложили помолиться об Алеше-воине.

«Мы молимся о нем, чтобы он не попал туда, где ему пришлось бы убивать. Потому что он собирается после армии поступать в семинарию, надеется стать священником и не хочет, чтобы на нем была хоть какая-то кровь», – объяснил Саша.

В те годы было небезопасно афишировать свою церковность. Небезопасно для верующих, а особенно для духовенства, было и обнаруживать свои контакты. Слишком «контактных» священников ожидало, в лучшем случае, перемещение, удаление от сложившейся духовной семьи, от паствы. Поэтому даже по телефону старались говорить осторожно, не называя имен, заменяя некоторые слова.

Когда Алексею пришло время для решительного шага, он попросил свою знакомую, Елизавету Афанасьевну, задать Батюшке вопрос: куда же ему, Алексею, поступать. Сам он по какой-то причине поехать в Лавру не мог. Вечером раздался звонок. Звонила Елизавета Афанасьевна.

«Здравствуй. Я была у бабушки», – сказала она. «У бабушки, значит, у Батюшки», – перевел для себя Алеша. «Бабушка советует тебе подавать документы в горный», – доложила вестница. «Хм... в горный, в горный... – думал Алеша, – горный, вверх,.. в горний. Наверное, в семинарию». И довольный своей дешифровкой, он понес документы в семинарию. А между тем Батюшка имел в виду именно Горный институт, правда исправлять невольную ошибку все же не стали. Теперь кажется, что иначе и не могло быть.

Приезжая в Лавру, я почти каждый раз встречал Алешу, теперь уже в черном кительке семинариста. Он был заметен в любой толпе. Помню, как в долгой веренице идущих попарно семинаристов я увидел веселое Алешино лицо и тогда же подумал: «Он всегда такой радостный. Так легко может чувствовать себя лишь человек с чистой совестью». Я глядел на него и мне представлялось, что он очень чуток к своим грехам, к голосу совести, что у него должна быть необыкновенная исповедь. А иначе, откуда же эта необычайная радость, легкость? Это впечатление подогревало и мое покаяние, мою надежду на чистоту, на радость.

Как-то я пытался рассказать ему свое настроение. Он неожиданно сказал: «А я думал, я один такой. Мне все время кажется, что я перед всеми виноват. Иногда даже не знаю в чем, а виноват». Особенно переживал он это чувство вины, когда стал начальником, экономом Свято-Данилова монастыря. Для начальника невозможно объяснить всем и каждому цель или причину того или иного распоряжения, и потому неизбежно бывает некоторое недовольство начальствующим, его требовательностью, необоснованными, казалось, и непонятными действиями. Даже зная свою правоту в деле, он страдал от чувства виноватости перед теми, кто ощущал себя обиженными, пытался объясниться, если это было возможно.

Да, грех он видел сразу. Помню я рассказывал ему о каком-то человеке, все пытаясь понять почему тот сделал какую-то нелепость. Алеша тихо и как-то бесстрастно спросил: «Осуждаешь?» Это был не вопрос-упрек, не вопрос-утверждение, а именно вопрос, он задал его тем тоном, которым я мог бы сам спросить себя. Без намека на поучение. Но это была высшая школа.

Впрочем, он мог и пошутить на тему осуждения. Когда он принял монашество и стал иеродиаконом, заметно поправился, как это бывает почти всегда, но я этого тогда не знал и стал над ним подтрунивать. Когда же я сам стал диаконом и со мной случилось та же история, мне вздумалось посетовать ему на это неудобство. Он улыбнулся и спросил: «Никогда не осуждал?» Я не понял. «Ну за полноту», – пояснил он.

Он был младше меня, но я часто пользовался его советами. Это как-то изначально повелось. В духе совсем другой возраст, а духовно он был, конечно, старше. К тому же он больше читал, больше знал, жил в Лавре, был ближе к духовнику, чаще исповедовался.

Близко сошлись мы, когда стали кумовьями. Когда у меня родилась дочь, я обратился к духовнику с вопросом, кого мне пригласить в крестные. Духовник назвал мне матушку Елену О. Потом спросил: «А как ты относишься к этому молодому человеку? Не хочешь ли его взять в крестные?» – и показал на Алешу. Я был не против. Мы оба были не против.

Крестили Настю дома. Тому была причина. Алеша был необычайно серьезен, переживал свое новое качество, вернее, новую ответственность. Он ко всякому делу относился ответственно и серьезно. В дальнейшем он радовался успехам Насти, как может радоваться мать успехам своего ребенка. Обычно он спрашивал: «А что Настя умеет?» или: «А она уже ходит?» Особенно он бывал рад, когда слышал, что она уже крестится или выучила молитву. Тогда он, довольный, говорил: «Моя крестница».

Он часто приезжал ее навестить. Привозил подарки. Осталась у нее целая полка книг, подаренных крестным. Как-то он приехал с большой игрушкой, собакой в гоночном автомобиле. Когда я открыл дверь, он шутливо поздоровался: «Здравствуй, братан». Настя сразу увидела подарок в руках крестного и как-то по-своему связала приветствие с игрушкой. Она назвала игрушечного пса Братаном, чем очень развеселила крестного. Он потом долго передавал поклоны и приветы замечательному Братану: «А как там Братан поживает? Передавай ему привет».

Семинаристу, а позже монаху, ему было не просто отлучаться на визиты, но для крестницы он находил время. Стоило ему напомнить, что он давно не проведывал крестную дочь, как он тут же шел к Батюшке и просил разрешение на отлучку или просил меня: «Пойди к Батюшке, попроси, чтобы меня отпустили».

Разговаривал он с Настей обычно тихо. Вполголоса, чтобы не смущать девочку перед другими. Я не раз замечал, что у него, не имеющего опыта воспитания детей, тон и манера разговора с детьми более правильны, чем у меня, отца. Я убеждался в этом, наблюдая его беседы не только с Настей, но и с другими моими детьми, с детьми друзей.

Его так привлекало монашество, что он желал этой счастливейшей доли на земле всем, кого любил. Помню, я делился с ним заботой: соглашаться или не соглашаться на операцию исправления косоглазия у Насти. «Зачем? Во-первых, почти ничего не заметно, а во-вторых, она ведь замуж не пойдет. Она умная девочка, она пойдет в монастырь. Это пусть другие девочки делают операции, а нам не нужно», – уверенно сказал он.

Алеша, когда служил в армии, то по праздникам бывал в храме. Пел на клиросе. Накидывал на форменную одежду какую-нибудь курточку и пел. В то время это был поступок. Когда учился в семинарии, он хотел не просто петь, захотел научиться регентовать. Очень быстро стал регентом. Он интересовался церковным пением, музыкой. У него был дар – прекрасный певческий голос, баритональный бас хорошего диапазона. Он им не просто пользовался, но постоянно его совершенствовал. Если говорить о голосе, то у него был очень русский мужской голос, с таким удивительным лирически оттенком и лирическими нотами, которыми он очень хорошо владел и мог передать все песенные тонкости.

Но он был не только одаренным, он был деятельным, занимался сразу многими вещами. И серьезно, не дилетантски. Почти все, за что он брался, он доводил до профессионального уровня. Так в семинарии он занимался особо голосом, дирижировал и еще научился рисовать. Стал профессиональным иконописцем и искусствоведом. Писал иконы, написал книгу, расписал после пожара фрески в академическом храме.

К примеру, с детства он любил рыбалку. Он и позже немногие часы отдыха проводил за ужением рыбы. Так вот, он знал о рыбалке все. И умел все. Или еще пример. Когда для подсобного хозяйства потребовалась собака, он сам вырастил щенка, выдрессировал его профессионально. Его Кроткий был замечательным псом. Понятливым, умным, послушным. Я таких больше не встречал. Он все доводил до совершенства. Мне приходилось не раз консультироваться у него, ведь у нас на приходе тоже есть сторожевые собаки. Он помог нам выбрать породу, вырастить их.

Он как-то очень решительно принял монашество. И сразу изменился, вернее, не он изменился, а в нем определилось, полностью определилось то, что уже было в нем. Он вошел в монашество как в праздник и пребывал в этом празднике до конца жизни. Это было всегда заметно в нем. Его праздник.

В семинарии он говорил о монашестве, о монастырской жизни, он не скрывал своей любви к монашеству, но до последнего дня, собственно, до самого пострига как-то верилось и не верилось, что Алеша будет монахом. Я как бы знал об этом, но не задумывался – как, когда, будет ли? Но вот я приехал в Лавру после Казанской. Алеши там уже не было, был иеродиакон Роман.

Меня благословили отвезти его к маме, во Власьево, на дачу. По дороге мы заехали за моими домашними в деревню, потом через Москву во Власьево. Мне посчастливилось провести с ним вместе несколько дней его новой жизни. Помню, я спросил его, что он думает по поводу монашества.

Он тогда заулыбался, засветился весь и сказал, что монашество – это что-то такое тонкое и необъяснимое. Он как бы внутренне наслаждался той благодатью, которую получил от пострига, от сана диаконского, он как бы весь унесся куда-то в небесные сферы и ничего не хотел на земле объяснять словами. Он сказал, что для него это что-то драгоценное, и что он очень рад, что принял монашество.

Он был очень большим, крупным человеком. Не мелочным. Если за что-то брался, то делал лучшим образом. Не из показухи, не тщеславясь перед собой, а просто ему было интересно делать хорошо, выкладывать все, что можешь. Когда он обратил свой внутренний взор к Православию, к Церкви, он, так же, как Алеша Карамазов, не мог отдать вместо «всего» два рубля, а вместо «иди за Мной» ходить лишь к обедне, он отдал все и вышел из мира. Такой это был характер. Он доводил все до совершенства. В нем было заложено какое-то величие. Уже в семинарии он был заметен. От него уже тогда ждали чего-то особенного. Спрашивали часто: «Что будешь делать после семинарии». Он говорил: «Я долго буду диаконом». Почему? «Ну сколько мне лет? Что я знаю? Какой из меня священник… Придет пожилая женщина, спросит меня о чем-то, что я ей скажу? Да и как она будет меня слушать, мальчишку». Хотя он знал много и ответить мог. Но был у него свой разумный взгляд на ситуацию.

Диакон. Не все понимают это половинчатое в глазах многих положение. Диакон не священник, он сам почти ничего не может, на все нужно благословение. Но диаконское служение замечательно. Диакон – это украшение службы. От него зависит торжественность и великолепие ее. Диакон должен быть особым молитвенником, чтобы его призыв: «Господу помолимся» не звучал как: «Господу помолитесь». «Помолимся!..» Диакон – это опора службы, это воин. Диакон постоянно на виду. Поэтому всегда ценились статные, голосистые диакона. Отец Роман имел замечательную стать, был красив, у него был прекрасный голос. Он был молитвенник.

Он сразу стал в ряд лучших диаконов Русской Православной Церкви. Его сразу признали. Признали такие знаменитости, как протодиакон Сергий Стригунов, архидиакон Стефан Гавшев, архидиакон Андрей Мазур. И хотя он был намного моложе их, годился им в сыновья, они считали его ровней. Он не просто красиво и грамотно служил, он изучал традиции диаконского служения в Русской Православной Церкви. Он экспериментировал, искал и менял стиль и в конце концов нашел свой неповторимый, не похожий ни на кого, и служил необыкновенно величественно, необыкновенно торжественно. В то же время он был очень смиренным в храме и умел отдавать по службе должное почтение старшим по сану. В этих взаимоотношениях «диакон – священник» кроется удивительная тонкость и духовная выгода, что ли, диаконского служения. В смирении, в постоянном смирении и как бы бесправии перед священником. У отца Романа замечательно сочеталось величие и смирение на службе.

Он обладал даром слова. Когда бывал у меня на приходе, я всегда просил его сказать проповедь. Говорил он хорошо, не скучно, самобытно. И люди после его проповеди чувствовали, что побывали на празднике.

Конечно, это не просто дар слова, дар певческого голоса. Он никогда не оставался праздным. Постоянно совершенствовался. Что-то читал, писал стихи, занимался голосом, сольфеджио, читал богословскую литературу, историческую, по искусству, беллетристику. Пушкина знал прекрасно. Из «Евгения Онегина» читал наизусть целые главы. Из Тютчева, Лермонтова помнил многое. Вообще любил поэзию. Ему все было интересно. В последние годы он подружился с гусляром Андреем Байкальцем и научился играть на гуслях, на невиданном в наши дни инструменте.

Я помню, как однажды после службы у меня на приходе подошла к нему одна старушка и пригласила его на кладбище послужить на могилке литию. У нас обычно зовут диакона. Отец Роман с удовольствием пошел. Ему было всегда интересно побывать в новой ситуации. Когда бабушка после литийки подала ему рубль и сказала: «Спаси тебя Господь», то он степенно басом отвечал ей: «И вас спаси Господь». Потом радостный подошел ко мне и, смеясь, показал рубль: «Вот, заработал». Для него это была редкость: поучаствовать в жизни сельского прихода. И в следующие разы, когда я звал его на приход, он всегда спрашивал: «А на кладбище меня позовут?»

Смеялся он замечательно легко и открыто. Когда я приезжал или приходил куда-нибудь, где мог быть отец Роман, и задавался вопросом, здесь ли он, то обязательно узнавал об этом по смеху. Он часто смеялся. Такой же смех был у его мамы. Видимо, от нее он унаследовал такой легкий характер, благодаря которому с ним было всегда просто.

Он как-то удивительно любил и чувствовал природу, нашу среднюю полосу. Его все радовало: весна, лето, зима. Погоду любил любую. Не огорчался ненастьем. Умел увидеть красоту. Красоту леса, воды, птичьего полета. На отдыхе часто гулял. Отдыхал он, в основном, в деревне. Удил рыбу, бродил по лесу. Это у него тоже было от мамы. Она тонко чувствовала красоту наших пейзажей, умела тихо, спокойно, но глубоко любить. И он любил без шумных восклицаний.

Дружбу переживал он по-особенному. Дружество, семейность чувствовал, как никто другой. Ради друга рад был отложить какое-то личное дело, изменить планы, если это было нужно. Не тяготился просьбами, а напротив, с каким-то особенным удовольствием помогал. Иногда я, рассказывая о своих делах, упоминал о трудностях, которые мне пришлось преодолеть. Он с упреком говорил: «А друга у тебя, конечно, нет». Или, бывало, спросишь его: где взять или как сделать то-то и то-то, а он радостно ответит: «А кум на что?» Помогал постоянно. И мама моя, горюя со мною, уже не раз произнесла: «И кто же тебе теперь поможет?» Очень близко принимал он чужие заботы.

Когда у нас на приходе произошли некоторые перемещения и сложились некие неполезные настроения, то он приехал, чтобы поддержать, утешить меня. Я попросил его сказать проповедь. Его проповедь была о почитании духовных отцов и доверии к ним. После проповеди он спросил: «Как я, не очень их... поучил?» Говорил он, словно наши проблемы были его личными.

Он был необыкновенным другом, чутким. Тонким, любящим. Но не был сентиментальным. Свою любовь он проявлял не то чтобы скупо, но сдержанно. По-мужски. Я помню, он несколько раз делал мне очень дорогие подарки. Не всегда покупал, а отдавал свое. Особенно, если знал, что мне что-то нужно. Отдал мне свои высокие японские сапоги для рыбалки, тогда это был страшнейший дефицит, ему мама где-то с трудом достала. Сам потом искал такие же. Помню, трудно было купить черные ботинки для службы. Он принес мне дорогие ботинки, сунул, буквально походя, коробку в руки. Не к именинам, не на праздник. Просто так. Я заглянул под крышку. Ботинки хорошие, дорогие, денег у отца Романа не очень-то много. Спросил:

«Сколько же они стоят? Ведь это же очень дорого?» А он ответил: «А сколько стоит дружба?» И тем самым прекратил расспросы. Он много дарил. И умел уходить от благодарных разговоров.

Особенно близок он был с отцом Алексием Грачевым. Познакомились и сблизились они еще в Лавре, когда отец Алексий учился в семинарии. У них были какие-то редкостные братские отношения. Редкие даже между родными братьями. А ведь они были очень разными. Отец Алексий был открыто-эмоциональным. Даже каким-то бурно-эмоциональным. Отец Роман был, напротив, сдержанным, как бы более внутренним. Разве что часто добродушно смеялся, но это было у него и впрямь от добродушия, от доброты души. Его все радовало.

С отцом Алексием мы жили рядом и, конечно же, встречались часто. Почти каждый день хоть на несколько минут мы виделись, чтобы, как он говорил, «обкатать» свои дела, поговорить о приходских заботах. Обычно отец Алексий приходил ко мне. И что замечательно, обычно через несколько минут раздавался телефонный звонок. «Отец Алексий у тебя?» – спрашивал отец Роман. Он словно чувствовал, что мы сели побеседовать и хотел присоединиться к нам. Чаще такие беседы приходились на вечер и мы беседовали втроем, отец Роман присутствовал по телефону.

Отец Алексий тоже позволял себе в отношении отца Романа некоторую вольность. Стоило зазвонить телефону после его прихода, как он, глядя на меня, как-то вопросительно-утвердительно произносил: «Ромик». Отец Роман недолго мог наслаждаться разговором с друзьями, разве что очень поздно вечером или даже ночью он мог позволить себе поговорить подольше, в другое время он через несколько фраз возвращался к делам. Мы оставались вдвоем, но часто наш разговор был о нем. Мы вспоминали его остроумные замечания, обсуждали его песни, восхищались ими, жалели его. Отец Алексий часто говорил после какого-нибудь периода об отце Романе: «Нет, что ни говори, а Роман велик». Это «Велик» у отца Алексия звучало с большой буквы.

### Священник Александр Дубинин. За Святую Русь

Еще до знакомства с отцом Романом я много слышал о нем от жены. Первое воспоминание о встрече с ним относится к лету 1991 года. Мы с Ириной были в Троице-Сергиевой Лавре. И отец Роман, в то время он был насельником Лавры, долго беседовал с нами. Тогда его интересовала история Афонской смуты 1913–1914 годов. Он собирал о ней материалы и просил нас помочь в этом, просмотреть периодическую печать того времени, чтобы восстановить ход событий. Его позиция в отношении смуты была ясной и определенной. Он и мыслию, и сердцем был на стороне священноначалия, без колебаний признавая правоту Святейшего Синода в осуждении им учения имябожников. В подкрепление своего мнения он, помимо прочего, сослался на авторитет священномученика Владимира (Богоявленского), в то время митрополита Санкт-Петербургского, подпись которого стояла первой под Посланием Синода. Запомнились выражение лица и интонация, с которой отец Роман произнес имя новомученика. Запомнился вообще его облик во время той встречи – серьезный и строгий.

В конце 1991 и в начале 1992 года жена работала в Архитектурно-художественном отделе Лавры под начальством отца Романа. Вскоре после того как он был переведен в Москву, в Свято-Данилов монастырь, и назначен на должность эконома, жена стала работать у него секретарем.

Через два года Ирина тяжело заболела. С его помощью она совершала поездки к святыням в Санкт-Петербург, на святые и целебные источники; он просил молиться о ней архимандрита Кирилла (Павлова).

Но болезнь была крайне запущена. Благодаря заботе наместника Свято-Данилова монастыря архимандрита Алексия и отца Романа она была устроена в одну из лучших московских клиник, и ее оперировал известный хирург. С того времени считаю отца Романа своим благодетелем. Операция была тяжелой. Восстановить силы после операции жене помогло и то, что она, заботами отца Романа, лежала в палате с хорошими условиями. Отец Роман ее там часто навещал.

Об Ирине продолжал заботиться как о тяжело больной и все последующее время – вплоть до ее смерти. Устраивал ей поездки в монастыри – в Дивеево, в Оптину Пустынь. Несколько раз возил ее на источник в Малинники, за Сергиевым Посадом. Его всегда можно было попросить о помощи в лечении, на его поддержку всегда можно было рассчитывать, но, как правило, его забота упреждала просьбы.

В мае 1995 года по ходатайству отца Романа монастырь предоставил жене путевку для отдыха на Кипре. Отец Роман снабдил ее также и необходимыми денежными средствами (которых у нас не хватало), благодаря чему она смогла побывать на Святой Земле (туристическим рейсом с Кипра) и поклониться Гробу Господню, причем в день своих именин, который она вообще-то, если бы находилась на Кипре, должна была пропустить из-за различия церковных календарей – нашего и Кипрского.

В ноябре 1997 года жена снова легла в больницу. Вскоре отец Роман добился, чтобы ее перевели в отдельную палату с хорошими условиями. Там он ее часто навещал – как и во времена первой госпитализации; часто звонил в палату по телефону. Приехал и в новогоднюю ночь и как-то по-детски радовался, что он в такую ночь находится в больнице, со страждущими, радовался именно тому, что ему хорошо в больнице и даже не возникает желания по-другому встречать Новый год.

В Пасхальные дни 1998 года, когда жена была уже дома, отец Роман, чтобы утешить ее, привез к нам домой знаменитый Даниловский хор; сам играл на гуслях, которые недавно освоил.

Долгое время мне казалось непонятным, почему отец Роман, занимая столь ответственную и высокую должность эконома Свято-Данилова монастыря, пребывает в сане диакона. В один из приездов в больницу отец Роман рассеял это недоумение. Он сам заговорил о своем отношении к иерейскому сану. Пастырь, по его мнению, должен постоянно распинаться за своих духовных чад. Отец Роман чувствовал себя неготовым к такому подвигу ежедневного самораспятия; быть же, как он сказал, «простым требоисполнителем» не хотел.

Но по крайней мере одним необходимым для священника качеством отец Роман обладал – он умел просто и прямо говорить о смерти. Однажды, говоря о том, что Господь всегда Сам распоряжается нашей жизнью и смертью, он сказал, что может умереть раньше того, кто уже готовится к смерти и стоит на пороге ее: «Вот поеду в деревню – и разобьюсь по дороге».

С женой он часто подолгу говорил наедине; очень хотел, чтобы она приняла монашеский постриг.

О своем послушании в должности эконома Свято-Данилова монастыря он говорил как о неожиданном для себя самого. Он очень любил Троице-Сергиеву Лавру. Думал, что после окончания учебы будет писать иконы и заниматься богословием, и никогда не предполагал, что его способности должны будут раскрыться в административной и хозяйственной деятельности. Размах этой деятельности, мне кажется, ощущали все, хотя бы только слышавшие о Даниловом монастыре и об отце Романе.

Сам же отец Роман жаждал огромного размаха битвы со злом. Называл своим идеалом злодейски убитого в 30-е годы архиепископа Рижского Иоанна (Поммера), человека необычайной силы. Так, в радостном ожидании богатырской битвы за Святую Русь, за Веру Православную он и закончил свою жизнь.

### Игумения Ксения (Зайцева). Добрый благовестник

Отец Роман учился в Московской Духовной семинарии и одновременно заканчивал регентский класс, куда в начале 80-х годов мне тоже посчастливилось поступить. Он проходил курс годом старше и на выпускной экзамен выбрал произведение С.З. Трубачева – молитва Иоасафа Белгородского «Буди благословен день же и час», которое и готовил с большим хором регентского класса. Но что удивительно, стоило ему только встать перед хором, как все начинали улыбаться, настолько веяло от него добродушием, юмором и радостной веселостью. На одной из спевок он даже сказал: «Ну и что, что я такой смешной? Петь-то надо».

И отец Роман действительно пел. Он был прекрасным регентом и солистом, и его высоко ценили любящие богослужебное пение. Но пел он не только из-за того, что имел хороший голос, он умел петь всей душой. И дал ему Господь послужить людям еще одним даром – сочиняя духовные песнопения, он сумел облечь свои переживания в музыкально-словесную форму, так созвучную сердечным раздумьям многих людей.

Несколько лет назад был очередной юбилей со дня основания Коломны. И мы думали, какой бы подарок сделать жителям города. В это время к нам приехала певица Жанна Бичевская, которая, узнав о нашем желании, сказала: «Я могу дать концерт». И этот концерт действительно состоялся. Это было событие. Вход был бесплатный, и пришло столько людей, что зал не мог вместить всех желающих. И на концерте многие впервые услышали песни архидиакона Романа. К нам потом подходили и спрашивали: «А кто он? Он пишет такие хорошие песни».

И этот вопрос дает возможность раскрыть еще одну черту его характера, может быть, даже главную – умение сопереживать, сострадать, сочувствовать, сорадоваться. И это великий дар в наше время, когда зачастую еще побеждает ветхозаветное сознание. Как мы иногда думаем? Ты заболел – значит, Бог наказал. У тебя неприятности – значит, грешен. И сколько мы слышим подобных, если не злорадных, то равнодушных разъяснений причин страдания. И так мало тех, кто может страдать с другим, по слову Апостола: «Радуйтесь с радующимися и плачьте с плачущими».

Отец Роман своим песенным творчеством открыл многим путь к Православию. Хорошо нам, живущим в лоне Церкви. Плохо, трудно, уныние – у нас есть духовники. Пришли, все рассказали, и глядишь, не так уж и трудно, и силы появляются. А тем, кто вне Церкви, как нести все эти переживания, как высказать все, что чувствует душа? И сердца наши исполняются благодарностью Богу, за то, что и в трудные времена Господь не оставляет и воздвигает из тех, кто любит Его, добрых благовестников, одним из которых и был архидиакон Роман. Вечная ему память.

## ОТЕЦ И ДРУГ

### Воин Христов. Наталья Сербинович

Душа, сердце отца Романа – это его песни. То, чем он жил, дышал, о чем мечтал, думал, в чем каялся и молился, – всё в них.

Каким он был в повседневной жизни?

Прося прощения у Бога, попробую рассказать, грешная, о том, как открылся он для нашей семьи. Многим отец Роман казался человеком недосягаемым, недоступным. Наша семья узнала отца Романа как человека простого, с открытым, любящим сердцем, искреннего, тонко и глубоко чувствующего, стремящегося на помощь, готового откликнуться на любой зов, серьезного во всем, за что он брался. Вместе с тем он напоминал иногда большого беспомощного, беззащитного ребенка, которого можно было легко обидеть, но и легко простить его капризы.

Можно было еще заметить, что отец Роман чувствовал себя иногда одиноким среди самых близких людей.

Он очень нежно, трепетно, с любовью относился к своей маме. Молился о ней, вспоминая о ней – плакал, часто ездил на могилу.


Отец Роман оказал на нашу семью (особенно на мужа – Бориса Васильевича) влияние, которое трудно оценить. Он радовался вместе с нами, когда дети поступили в Православную гимназию, радовался их успехам, молился и радовался, когда родился наследник. Печалился и скорбел, когда наша семья теряла близких, поддерживал и наставлял мужа во всем. Их «экономский» рабочий день начался в 1992 году и закончился в мае 1998 года, так как днем и ночью и в выходные дни я была свидетелем их постоянного труда в монастыре, в подсобных хозяйствах. Находясь вместе или разговаривая по телефону, они продолжали обсуждать, говорить о работе, о монастырских проблемах, о Церкви, о судьбах России. Строили планы, радовались и хвалились своими успехами как дети: магазином, памятником, часовней, подсобным хозяйством, пойманной во время отдыха рыбой. Если что-то не удавалось, не получалось, если были искушения, отец Роман всегда просил молитв, особенно детских.

Отец Роман очень любил и ценил моего мужа, называл его братом, и первым слушателем многих песен его был Борис. Между ними сложились дружеские, братские отношения. Отец Роман доверял мужу и постоянно с ним советовался. Об их взаимоотношениях трудно сейчас рассуждать, так как они вмещали слишком много. За шесть лет они научились чувствовать друг друга так, что, казалось, их сердца бились в одном ритме, они понимали друг друга почти без слов.

Отец Роман был человеком очень благодарным и ценил любое искреннее внимание. Помню, как он растрогался, расплакался, когда дети подарили ему маленький подносик с изображением двух забавных собачек.

Я всегда была спокойна, когда муж был рядом с отцом Романом. Когда он ушел из этой жизни, наша семья ощутила, как мы осиротели. Отец Роман был благодетелем для нас во всем, а также и для многих других людей. В день похорон какая-то старушка в толпе сказала: «Он мне так помог в свое время». В эти дни нам многие звонили и говорили о том, как трудно стало без отца Романа и отца Алексия.

В один из скорбных дней 11-летняя дочь Оля сказала: «После их смерти так неуютно в сердце». Фаина продолжила: «Бог дал нам счастье быть знакомыми с таким человеком. В нашем доме было светло и уютно»…

С детьми у отца Романа складывались особые отношения. Решая какой-нибудь вопрос или рассуждая на какую-либо богословскую тему, он часто говорил: «А давайте спросим Фаину». Он любил с ней беседовать.

Навсегда запомнился разговор (на крылечке нашего дома в деревне) о спасении души. Отец Роман спросил у Фаины: «Как спасти душу?» Она стала говорить, что нужно молиться, даже если устал, но если нет сил, не унывать, на следующий день усилить молитву.

– Что еще нужно для спасения души?

– Любить людей, – отвечала она.

– Я стараюсь, хотя не всегда получается. Как все-таки спастись? Я человек грешный и боюсь, что моя душа попадет в ад.

– Не бойтесь! За вас будут молиться.

– Кто?

– Все мы и я.

– Что же самое главное в спасении души, Фаина?

Небольшая пауза.

– Быть кротким сердцем пред Господом.

Отец Роман радостно вздохнул:

– Не всякий богослов так ответит! – было видно, что он доволен ответом.

Когда Фаина услышала об аварии, не зная, живы ли отец Роман и отец Алексий, она сказала: «Нашей семье пора надевать черные ризы». Успокаивала меня такими словами: «Не плачь, мама. Господь лучше знает, что нужно отцу Роману и отцу Алексию, нашей семье».

С Олей он говорил о животных, советовался, как ухаживать, кормить их, одобрял ее стремление стать ветеринаром.

Отец Роман очень любил жизнь, людей, братьев наших меньших, природу, Родину, Церковь, Творца.

Таким он остался в нашей памяти.

### Татьяна Сербинович

С уходом отца Романа в душе каждого человека, который его знал, образовалась какая-то пустота. Ведь, несмотря на величественный и неприступный вид, у него была душа ребенка.

Я бы хотела рассказать о случаях, которые припоминаю. Отец Роман любил общение, использовал его для просвещения, вразумления, любая его беседа была в Господе и о Господе.

Иногда я и моя мама готовили трапезу на праздниках. Однажды, в один из таких дней, перед началом трапезы отец Роман спрашивает меня:

– Таня, а кто готовил это блюдо, а это?

Я отвечаю:

– Это блюдо готовила я, а это – мама.

Отец Роман говорит:

– Это Господь готовил.

Вот так он нас вразумлял.

Отец Роман очень хорошо знал Устав и службу. Однажды в храме я читала Шестопсалмие. Я всегда думала, что хорошо читаю, грамотно. После службы отец Роман говорит мне:

– Таня, ты сделала четыре ошибки, это нехорошо, ты должна исправиться.

Отец Роман очень любил Родину, все русское, православное. Это касалось даже пищи. Когда мы готовили, то хотели угодить, придумывали что-нибудь необычное. А он говорил:

– Я люблю простую русскую еду: вареную картошку, уху и соленые огурцы.

Отец Роман был воином Христовым, все свои труды он полагал для возрождения России, Веры Православной. С его уходом монастырь, Россия потеряли человека, который так много сделал для Православия, для своей любимой Родины. Но я надеюсь, что Россия приобрела еще одного молитвенника пред Господом за нее.

### Регент Георгий Сафонов. Зерна дают всходы

С архидиаконом Романом я познакомился в Даниловом монастыре в 1993 году, когда он начал нести послушание в качестве эконома обители. Я работал в монастыре с 1991 года как певчий и в общем-то уже чувствовал манеру пения праздничного мужского хора Даниловой обители. С приходом отца Романа жизнь хора немножко изменилась. Он обратил на нас свое внимание, будучи весьма музыкально образованным человеком и талантливым по природе музыкантом. Как я узнал позже, он был не только музыкантом, он был и иконописцем и вообще на все руки мастером, если можно так сказать. Мы в своем сослужении ему никогда не испытывали проблем с интонацией, выражаясь профессиональным языком, всегда находились с ним в одной тональности, и это было очень красиво. В моей судьбе отец Роман сыграл большую роль, предложив мне в 1994 году стать регентом сначала левого хора, а в 1995 году предложил стать регентом общего хора, объединив правый и левый хоры в единый, который сейчас называется праздничным мужским хором Данилова монастыря.

И вот, когда в 1994 году я сначала стал регентом левого хора, отец Роман взялся за наше воспитание, так как хоры к этому времени были достаточно распущенны в дисциплинарном и в певческом плане. Отец Роман взял на себя миссию нашего воспитателя и по благословению отца Наместника стал нашим художественным руководителем.

И с этого момента началась настоящая работа на клиросе, мы упорядочили свой репертуар с помощью отца Романа, он был главным советником нашим, он был главным заступником нашим перед начальством монастырским. Если что-то было не так, отец Роман сначала разбирал это с нами, а потом заступался за нас перед вышестоящими начальниками и всячески нам помогал. Он явился инициатором выхода коллектива из рамок монастырской службы в статус концертного коллектива. Когда отцу Роману предложили участвовать в ежегодном Московском фестивале духовной музыки в качестве архидиакона на празднике диаконского искусства, то он сказал, что будет выступать, но только с хором вместе. И таким образом хор вышел на концертную эстраду в первый раз и очень хорошо себя показал. После этого – с 1995 года – хор пользуется большим успехом на разных концертных площадках, в разных городах России и за рубежом.

И вот еще поучительный момент был для меня, когда я уже готовился к выступлению на первом фестивале и должен был передать программу хора тому человеку, который устраивал этот фестиваль. Этот человек долго не звонил, я подошел к отцу Роману и спросил его: «Отче, может быть, мне позвонить этому человеку?» Он мне сказал так: «Никогда ни к кому не напрашивайтесь сами. Если вы нужны будете, вас найдут». Так и случилось, нас нашли, взяли программу и все было хорошо – это еще одно поучение отца Романа, что никогда никому не нужно навязывать себя.

И далее у нас началась очень интересная работа с отцом Романом по воскрешению (если можно так сказать) памятников древнего искусства, особенно песнопений знаменного распева. Отец Роман сам хорошо обрабатывал знаменный распев, хорошо гармонизовал, он был еще и композитор. Сейчас уже многим известны его духовные стихи и канты, – это очень интересный материал, очень богатый, который я как профессионал всем советую слушать, впитывать в себя, потому что то, что несет каждая его песня, каждая былина, каждый его стих – это маленькое нравственное поучение.

Наша работа по возобновлению этих памятников воплотилась в диск, который мы записали – это был первый диск, до сих пор он пользуется успехом. Диск называется «Не отврати лица Твоего». Отец Роман больше половины материала обработал сам и выступал в качестве канонарха, в качестве чтеца, в качестве солиста. И конечно же, он составил программу этого диска и составил ее так, что и сейчас ее приятно слушать. Это единственное, к сожалению, что мы успели с ним сделать. Но мы не переставали выступать с ним на различных фестивалях и продолжали петь на службе те произведения, которые он обрабатывал или писал для хора, особенно те, которые написаны для великопостных служб, такие как: «Да исправится молитва моя», «На реках вавилонских» и др.

По праздникам, а именно в рождественские и пасхальные дни, мы ходили целым хором к отцу Роману поздравлять его. Отец Роман явился как раз инициатором того, чтобы прийти однажды к отцу Наместнику и спеть ему не песнопения из службы, которые он слышал за богослужением, а что-нибудь не относящееся к богослужению, какие-нибудь русские романсы или русские песни, или духовные стихи. И таким образом мы в результате вышли на очень интересные программы воинских песен, казачьих песен, русских народных песен, старинных романсов, вальсов, маршей российской армии. И это, в конце концов, вылилось в программу гимнов Российской Империи и военно-патриотических песен. Я считаю, что вдохновителем этой интереснейшей программы был отец Роман, потому что он заложил зерно, которое потом дало всходы. Он был инициатором поздравления отца Наместника на Рождество, когда приходит не только хор, а приходит вообще певчая братия чуть ли не со всей Москвы и все поют и славят Господа. Это была идея, которая опять-таки вылилась в запись диска «Ночь тиха над Палестиной», – это рождественский диск, где поют три коллектива: мужской хор, женское трио, детский хор, а потом они все соединяются в одной из колядок – это опять идея отца Романа, которая воплотилась в жизнь. Настолько его талант был многогранен, что он не останавливался на чем-то достигнутом, а шел дальше, он совершенствовался сам и совершенствовал нас. Он приходил на клирос часто в качестве регента, и мы познавали ту лаврскую традицию регентства, которую мы не очень хорошо знаем.

Он был инициатором еще одного нововведения в монастыре, а вернее – возрождения старинной традиции. Это традиция схождения хоров в центр храма во время пения канона. Сначала это сложно давалось, вся эта система, – когда выходить одному хору, когда второму, где быть регенту, но потом это было настолько убедительно во время богослужения, что на одном из престольных праздников во имя преподобного Даниила Московского Святейший Патриарх Алексий, выйдя на амвон после службы во время приветствия народа, отметил специально эту особенность. Это было позже, когда отца Романа уже не стало. Но я хочу сказать, что зерна, заложенные отцом Романом, дали всходы. Он душой болел за монастырь, за наше русское пение, за иконопись, вообще за людей. Учитывая, что он был достаточно молодым, понимаешь, что он мог сделать очень много. Но памятуя о том, что смерти не существует и что те, кто ушел из этой жизни, молятся за нас в том мире, памятуя об этом, мы не унываем и продолжаем то, что нам заповедал приснопамятный отец Роман…

### Монахиня Вера (Чигиринова). Торопился сделать добро

Конечно, это милость Божия, что Господь сподобил меня работать с отцом Романом так тесно, бок о бок, на протяжении шести лет.

За это время происходило немало разных событий, и я всегда поражалась тому, что столь многое может быть связано с одним человеком и что один человек может обладать такими разносторонними знаниями. Как он мог вместить в себя столько?

Экономская служба требует больших душевных и физических сил. Тем более, что, находясь на этом послушании, монах неизбежно тесно соприкасается с миром.

За суетой, в которой он постоянно находился, можно было не увидеть главного. Но это была лишь внешняя суета, которая, казалось, внутри его не затрагивала. Я всегда удивлялась его работоспособности и энергии, быстроте и тонкости его ума. Он был прекрасный организатор.


Но при этом... Вот, казалось бы, эконом монастыря. Все-таки такая должность, достаточно высокая. Сейчас, спустя какое-то время, понимаю, что никакого отпечатка на него это не наложило. Он остался таким же, как был.

Больше всего поражала его простота. Порой даже вызывали недоумение детская непосредственность, простодушие, открытость. Та простота души, которая может быть только у чистых людей.

Бывало так, что надо к нему подойти, например, документ подписать, но до кабинета не добраться, потому что целый день поток народа. Думаешь, ну, потом, может быть, к вечеру зайду. Захожу к вечеру. «Батюшка, можно подписать документ?» Он отвечает: «Матушка, а можно я пойду пообедаю или попью чая?» Это часов в пять вечера. Он часто не успевал даже пообедать.

Его необыкновенное снисхождение и терпимость к людям. Всех он выслушивал. Каждого человека воспринимал индивидуально, никогда не разговаривал формально. Иногда и посторонние люди приходили, просто с улицы, я не говорю уж о наших сотрудниках. Во все вникал, в каждое слово, в каждого человека. Ему приходилось решать вопросы порой на очень высоком уровне – на уровне правительства, местных властей. Вместе с тем он постоянно решал и вопросы, казалось бы, самые обычные, мелкие, из-за которых, как мне казалось, его можно было бы и не беспокоить. Но он-то не считал это мелочами.

В те годы, когда я его знала, главным для него было экономское послушание, в первую очередь он заботился и пекся о благоустроении обители. Но не только это. Очень любил богослужение. Я нередко была свидетелем, как он скорбел о том, что во время службы ему приходится перебирать кипы бумаг, вести какие-то переговоры, кого-то принимать.

Он как будто торопился делать добро. После его кончины осталось так много внешних проявлений его деятельности. На высокий уровень поднялось издательство, это безусловно.

Монастырское строительство – магазин открылся, пекарню начали строить. Росписи храма – это тоже его детище.

Передачи на Радонеже, выступления по телевидению. Песни. Стихи. Иконы. Студия аудио и видеозаписей.

Памятник, часовня. Это тоже связано с ним. Я помню, чего этого стоило, как трудно ему приходилось. Сколько было заседаний, совещаний по поводу памятника святому князю Даниилу, на которых он отстаивал, казалось бы, каждую мелочь. Но в Церкви нет мелочей. И памятник был воздвигнут таким, каким его видела Церковь. Ведь впервые воздвигался памятник Церковью, монастырем, впервые вся идея памятника была разработана внутри Церкви. Архитекторы и скульпторы из мира видели по-другому, поэтому приходилось трудно.

Все начинания, все дела его осуществлялись в предельно сжатые сроки.

Помимо всего этого была еще и текучка, шла обычная повседневная работа, которая забирала очень много сил.

Он разбирался во всем и не дилетантски. Глубоко вникал в каждое дело, изучал его. По-моему, не было такого дела, начатого монастырем, в котором бы он не разбирался. К нему обращались по всем вопросам. Архитектор согласовывал с ним, художники – с ним, редакторы – c ним. Строители – тоже.


Хор, и вообще духовное, православное пение, мне кажется, были его любимым делом. К сожалению, у него не оставалось ни сил, ни времени на то, чтобы уделять этому достаточное внимание. Но тем не менее он все-таки записал с отцом Алексием Грачевым три кассеты.

Я помню, как это было. Записывалось ночью. Днем ведь у него послушание. Кроме того, необходима была тишина, нужно было, чтобы никто не отвлекал по телефону, который днем звонил беспрерывно.

А утром батюшка приходил на послушание... Все делал так, чтобы послушание не страдало.

Он хорошо понимал значение духовной песни. Песнопения – это продолжение молитвы. Человеку, только начинающему ходить в храм, они помогают молиться. Песни отца Романа многое открывают человеку, помогают много узнать. Они все очень глубоки по смыслу и заставляют задуматься о смысле нашей жизни, о том, что все мы тут в гостях.

Во всех его песнях, стихах, везде главные слова – о молитве, о покаянии, о памятовании смерти. То есть душа жива, и она жива только этим.

Я думаю, что вот эта сторона его деятельности – песенное творчество – важнее всего. Это было нужно не ему, это нужно для нас. Он был защитником Православия. Верил, что Русь возродится, что она будет православной. Верил не просто, как мы, многие, верим, он к этому прилагал свои силы. Он знал, что для того, чтобы Русь стала православной, каждый из нас должен измениться. Он писал стихи, песни, исполнял их, чтобы люди задумались и стали другими.

И памятник святому князю Даниилу тоже был воздвигнут как зачинателю собирания русских земель, как первому Московскому князю, при котором началось возвышение столицы православного царства.

Я обращалась к отцу Роману по самым разным вопросам. Часто это были вопросы, касающиеся Церкви. Я всегда знала, что он сможет мне ответить. Причем он отвечал так, чтобы мне было понятно. Обращалась и по житейским вопросам, шла со своими скорбями и всегда находила понимание, поддержку. Правда, сначала я робела, думала: «Батюшка и так занят, что его занимать своими вопросами». Но он умел так расположить, что невольно я начинала говорить и о каких-то личных вопросах. Бывает, возникает проблема, кажется, неразрешимая. Придешь к батюшке, и он разрешит ее несколькими словами. А потом думаешь: «Как мне это не пришло в голову?»

Мне кажется, это происходило потому, что отец Роман был просто талантливым человеком. Господь столько дал ему талантов! Как в «Притчах» сказано: у верного целый мир богатства, а у неверного – ни обола (Притч. 17, 6).

И эти таланты, данные Господом, он отдал сполна.

Я только сейчас понимаю, что все, что им делалось, делалось во славу Божию и было проявлением любви к ближнему. Он исполнил две самые главные Божии заповеди.

В память об отце Романе я хотела бы все оставшиеся дни, сколько Господь их даст, стараться так прожить здесь, на земле, чтобы как отец Роман исполнить главные заповеди Божии – любить Бога и любить ближнего. Не показно, не внешне.

Ничего случайного в жизни не бывает, и Господь не случайно соединяет людей. И то, что Господь привел нас здесь вместе работать – это милость Божия, и мы должны ценить ее. Порой мы оправдываем себя какими-то заботами, делами, немощью, и нам не хватает времени кому-то уделить минуту, не то что сделать что-то, но хотя бы выслушать, посочувствовать, утешить.

Травма, которую батюшка перенес во время поста... Это тоже, наверное, было не случайно. За это время, я знаю, он написал много новых стихов, новых песен. Это было все же его любимым делом, и Господь дал ему такую возможность. Одна из песен была посвящена ушедшему отцу Геннадию Огрызкову, его другу. Я слышала эту песню. Это разговор с другом, которого долго не видел. Там есть такие слова – посидеть бы рядом, договорить о том, о чем не договорили, допеть песни, которые не допели.

Даже когда отец Роман болел, он продолжал заниматься своим экономским послушанием. Изменилось только то, что не он приходил к нам, в административный корпус, а мы к нему и приходили, и звонили, ну, может быть, не так часто, все-таки учитывали, что батюшка болен, старались немножко жалеть.

Всем нам запомнился его первый приход после болезни. Это было на Страстной седмице.

Он был таким веселым, таким открытым. Видимо, немножко отдохнул, отошел от суеты и весь преобразился, весь светился. И мы тоже радовались. Когда в окно увидели, что батюшка идет, все вышли, начиная с матушки Любови, которая встречала внизу. А Борис Васильевич просто побежал на улицу. Отца Романа успели уже, конечно, окружить. Мы долго ждали, пока он шел наверх по лестнице. Подниматься ему все-таки было трудно. Он видел нашу радость и отвечал взаимностью. Конечно, ему было приятно, что люди радовались.

В последний год он очень устал с возведением памятника и часовни, и у него иногда просто не хватало сил и времени на общение. А в эти дни батюшка иногда сам начинал разговор, воспоминал об академии, а 30 апреля даже заговорил о том, что хорошо бы преподавать там. Я ему ответила, чтобы он пожалел себя. Он же сказал: «Ну, что я все время в этой суете, в этих цифрах, хочется духовно расти, а то я все забуду». Я говорю: «Мне кажется, батюшка, здесь такая школа, что выше любой академии, любой семинарии, вы здесь и проповедуете, и учите. Мне кажется, вы ничего здесь не сможете забыть». И он согласился: «Да, жаль, далековато. А то бы я...»

Он в те дни был, конечно, очень общителен – такой внимательный, спокойный, мирный. Его ничто не угнетало, не огорчало, он все ровно и спокойно переносил.

В те дни поздравляли отца Наместника. В предыдущие годы отца Романа не было на этих поздравлениях, он ждал нас в своем кабинете, никогда не фотографировался с нами, с сотрудниками монастыря, на общую фотографию, – а тут все это было. Он никогда прежде не оставлял ключи от печати, а на этот раз оставил…

У него в стихах и песнях была постоянная тема памятования о смерти. После кончины я нашла в его бумагах стихи Владимира Соловьева, переписанные рукой отца Романа. Стихи о смерти. Там есть такие слова: «Но трудиться надо, православно жить, Господу молиться, ближнего любить».

Много было необычного в эти последние дни. В понедельник Светлой седмицы мы собрались ехать поздравлять Ирину Владимировну. Был с нами и отец Роман. Сейчас уже невольно сопоставляешь факты… Когда мы ехали в машине, он попросил нас что-нибудь спеть. Мы сказали, что не умеем. Он ответил: «Ничего, я вам подпою». И начал петь «Плотию уснув...» Потом пели еще какие-то песнопения, но это было первое.

Когда Ирина Владимировна была его секретарем, а потом работала в издательстве, то очень много ему помогала, и он за время ее болезни приложил много усилий, чтобы устроить ее в больницу, и потом организовал уход, делал все, что было в его силах. У Ирины Владимировны он был необычайно веселым, подбадривал ее. И когда мы уже уходили, сказал ей: «Ну, встретимся на Пасху». Вот как это было. Он говорил: «Ирина Владимировна, вы долго еще собираетесь болеть? Там есть некоторые проблемы, я думаю, кроме вас, это никто не сделает». Она говорит: «Батюшка, я постараюсь». – «Ну, хорошо, к этой Пасхе мы не успели. Ну, значит, к следующей Пасхе. Значит, встречаемся на следующей Пасхе».

Вообще он всегда проявлял сердечность. Он был добрым, простым в общении, очень отзывчивым, чужое горе близко принимал. Не напоказ, а как-то сокрыто. Но в последние дни – и это все заметили – в нем появилась особенная благожелательность, радость, любовь. Сердечное отношение ко многим.

Такая радость у него была, как солнце. Вот я сподобилась видеть общение отца Алексия Грачева и отца Романа. Отец Алексий проявил свое чувство к отцу Роману в таких словах: «Солнце мое чистое, солнце мое ясное»...

Смерть Ирины сильно повлияла на отца Романа. Он очень переживал. Хотя хранил эти чувства очень глубоко, так глубоко, что окружающие ничего не замечали. Если бы

мне он однажды сам не сказал, я бы ничего не знала. Казалось, мы были рядом, встречались на послушании каждый день. Но я не замечала его скорби. К смерти привыкнуть невозможно, но когда такая болезнь, то знаешь и невольно готовишься к тому, что близкий человек может в любую минуту уйти. И я не думала, что отец Роман будет так переживать. И только буквально в последние дни он в разговоре обмолвился: «Я из-за Ирины чуть в уныние не впал».

Я знала, что Ирина Владимировна была очень близка ему, дорога, много лет они вместе работали. Он хорошо сказал на ее отпевании, что когда приходили к ней, непонятно, кто больше утешал – приходящие Ирину или она их. Батюшка помогал ей в ее болезни, поддерживал.

За его очень серьезной, внушительной внешностью скрывалась непосредственность, чистота.

После того, как это все случилось, мы зашли в административный корпус, и нами овладело чувство сиротливости. Все понимали, что это действительно была семья. Центром, ядром этой семьи был отец Роман, который нас связывал, объединял. А после его ухода – такая растерянность, такая неуверенность… Конечно, главным связующим звеном в монастыре является батюшка, отец Наместник. Но среди нас, тех, кто несет свое послушание в административном корпусе, тех, кто работал с отцом Романом, ощущение сиротливости, покинутости долго не проходило.

Предчувствовал ли он свою кончину?

Мне кажется, какое-то предчувствие было. Христианина всегда страшит внезапность ухода, внезапность смерти.

И для меня случившееся было сильным потрясением: казалось, что человек этого не ожидал, не знал, не подготовился, и что вот, неожиданно это пришло. А когда прочитала одно из последних стихотворений, то поняла, что батюшка был готов…

Он показывал пример истинно христианского смирения. Это прежде всего. Он часто говорил: «Я человек грешный». Он относился к людям со снисхождением, он понимал, что все такие же немощные.

Многие считают, что он кого-то там выделял, кого-то не выделял, что был порой очень жестким, требовательным как начальник.

По этому поводу я вспоминаю одну ситуацию. Я очень огорчила отца Романа и даже не ожидала, что так сильно могу его огорчить. Но, к сожалению, это произошло. Я не согласилась с ним по одному очень серьезному вопросу, не поддержала его, хотя теперь могу признаться, что была не права. Мне надо было, может быть, по-другому высказать свое мнение, не так категорично. Своим несогласием я обидела его. Я этого не ожидала. И я тогда поняла, что если бы каждый человек, с которым он общается или делает вместе одно дело, был ему безразличен, в данном случае я, в другом – кто-либо другой, то он бы в любых случаях оставался равнодушным. Огорчить может тот, кто дорог. И в тот день я поняла, что, действительно, отец Роман очень по-доброму ко мне относился.

У него было много друзей. Он многим помогал, особенно священникам. Когда изредка приходили отец Сергий, отец Алексий, это была такая сильная радость, что – душа нараспашку и дверь тоже. В праздники череда поздравлений не прекращалась. И я удивлялась, откуда столько берется людей. А он к каждому относился так, как будто тот был для него единственным и неповторимым, самым любимым. И это было искренне. Ведь человеческую душу не обманешь, правда?

### Д. С. Соколов. «Куда улетают журавли?»

Помню, он появился у нас дома после того, как мы начали ездить в Лавру к Батюшке, в 1982 году. Кажется, он служил тогда в армии и бывал у нас во время увольнительных и «самоволок». Дома Алеша не очень любил бывать и всегда, по возможности, ходил в храм, ездил к Батюшке или шел к друзьям, которых у него было очень много. Человек он был общительный, обаятельный и уже тогда ему сопутствовали многие чудеса. Например, в армии он должен был служить в Афганистане. Когда это стало известно Батюшке и его чадам, во время последней комиссии у него вдруг признали плоскостопие и вместо Афганистана он угодил в стройбат, в Щербинку, под Москвой, зав. клубом. Мы с Сергеем Федоровым расписали ему там стену «строителями на стройке» и, наверное, с этого началась его созидательная деятельность.

Другое чудо произошло у меня на глазах. В одну из его «самоволок», когда он был у нас дома, ему позвонили из части и сказали, что приехало высокое начальство, сейчас будет обход и уже нужно открывать клуб и быть на месте. Что делать? В часть он не успевал в любом случае. Это грозило, по меньшей мере, «губой». Тогда он взял Псалтирь и стал читать кафизму, с просьбой, чтобы начальство не ходило в клуб и забыло про рядового Алексея Тамберга. Так и было. Никто о нем и его клубе не вспомнил.

Он здорово играл на гитаре, знал массу песен, и всегда с ним было весело, легко и интересно. Любил пошутить. И его любили.

Уже тогда отец Зинон возрождал иконопись, и нужны были краски, кисти, пигменты и прочие недоступные простым смертным материалы. Рядовой Тамберг доставал их удивительным образом на соседнем Подольском заводе художественных красок в обмен на колбасу и икру, которую,

в свою очередь, доставала его мама Наталья Алексеевна. Она тоже была живым, легким человеком, любила людей, общество, пела под собственный аккомпанемент русские романсы и народные песни. Как-то отец Роман решил доказать отчиму, что он не только может петь и гулять, как вся тогдашняя молодежь, но и работать. Тогда он уже пришел из армии и пономарил в Богородском. За два дня мы с ним сделали ремонт в двухкомнатной квартире у них на Ждановской (теперь Выхино), – поклеили обои, побелили потоки. Отчим был обескуражен.

Потом он поступил в семинарию, тоже вместе со своим другом Г.Д., с которым они познакомились еще до армии, в театре Ленинского комсомола, у Захарова.

В семинарии состоялось его знакомство и с Леонидом Васильевичем Сидоровым, который, что было видно, действительно поразил его. ЭTO, наверное, была одна из его встреч с вечностью. Он не раз потом говорил: «Вот, все знают Анну Ахматову, а Сидорова никто не знает. А он не хуже». Слово «гений» он не произносил, но это подразумевалось. Книжка Леонида Васильевича все-таки вышла. Это была их с Ириной Владимировной Дубининой мечта. Его мечта, которую, с ее помощью, он осуществил. У меня гораздо меньше забот и дел, а я так и не успел написать о Леониде Васильевиче воспоминания, а он не только написал, а и книжку издал. Конечно, сигнальный экземпляр он должен был увидеть и утвердить. Очень, наверное, радовался.

Это одна из его потрясающих способностей – мечты претворять в действительность. Так было и с памятником на могиле его матери. Уже будучи монахом, со множеством послушаний, он организовал работу по изготовлению белокаменного креста и кованой металлической ограды в любимом своем древнерусском стиле. Он мог за один день из Лавры два раза съездить в Москву и один – в Коломну, а утром следующего дня быть на братском молебне как ни в чем ни бывало. В последний год перед смертью он расширил могилку до дороги, поставил скамеечку, получилось и для него место.

Для задуманных дел он умел привлечь нужных людей и уже с их помощью все осуществлять. Один в поле не воин. Но если дело касалось Православия, его догматов, он мог воевать и один – и побеждал. Не любил ограниченности, невежества, скидок на немощи, слабость.

Еще до семинарии во многих московских храмах он был желанным гостем, своим, вставал на клирос, читал Апостол. Все ему радовались, улыбались, уговаривали остаться. Владыка Евлогий, тогда еще архимандрит, предлагал ему клирос вновь освященного в 1986 году Троицкого собора. Я помню, Леша в бежевом вельветовом пиджаке – последний писк моды, с ребятами из семинарии – счастливые, молодые – и обновленный, с иголочки сияющий тогда Троицкий собор… Торжество Православия.

Мама все хотела его женить. Мы часто бывали у него дома, и там время от времени появлялись разные эфемерные создания. Но Леша на них не реагировал, и они тяжко страдали. Он уже писал иконы. Участвовал в росписи Покровского академического храма после пожара 1986 года, занимался языком, богословием. Потом постриг. Роман Сладкопевец. Сначала Академия. Потом Лавра. Новые друзья. Новые послушания. Новые мечты. Можно было не на словах, а на деле заняться возрождением древнерусского искусства – иконописи, ковки, архитектуры, шитья, резьбы по дереву.

По благословению архимандрита Феогноста в Лавре создается архитектурно-художественный отдел. Иконостас тюремного храма в Сергиевом Посаде, интерьер часовни при Президентской больнице в Москве, масса планов и... тяжкое послушание эконома Московского Свято-Данилова монастыря. Но ему и это оказалось по силам. Постепенно все повторилось. Но теперь, кроме Архитектурно-художественного, еще и издательский отдел, и подсобное хозяйство. Изнуряющий ежедневный экономский быт разделил с ним его верный друг Б.В. Сербинович. Но все равно, сил еле-еле хватало.

Как-то на автоответчике я услышал голос отца Романа: «Дима, куда улетают журавли? Позвони мне». Я не могу вспоминать это спокойно. И позвонить ему не смог. Его последнее стихотворение, напечатанное в Даниловском благовестнике, тоже об этом. Он читал его еще осенью, у мамы на даче. В нем была вечность.

Во вторник Светлой Пасхальной седмицы был чудный обычай поздравлять отца Наместника и отца эконома с Пасхой, со Светлым Христовым Воскресением. Когда все ушли, он заплакал. Что это было – предчувствие? Видение своего скорого конца? Потом мы плакали друг у друга на плечах. Потом он собрался с силами и стал меня успокаивать. Я никак не мог остановиться...

Спустя неделю мы похоронили его секретаря, Ирину Владимировну Дубинину. Спустя еще несколько дней – его самого…

### В. А. Ермилов. Богатырь

С отцом Романом мы много были вместе. Все его студенческие годы, все годы, что он был в Академии, а потом в Лавре. Да и позже поддерживали отношения, от которых остались самые светлые воспоминания.

Когда прощались с ним на отпевании, чувствовалось, что во гробе лежит богатырь. Я вспоминаю, что уже в студенческие годы он имел богатырскую силу. Отец Роман и его друзья часто встречались у меня дома – мы тогда дом заново строили, а они в свободное от занятий время, по благословению, приходили помогать. Когда все наработаются, Елена Ивановна, как правило, устраивала семинаристам хороший стол, утешала их домашней пищей.

Однажды привезли бревна. Ребята пришли их сгружать. А отца Романа не было – ему дали послушание в семинарии. Готовилась очередная выставка, по-моему, посвященная войне, какая-то дата была, и он был ее оформителем.

Ребята брали канаты, обвязывали бревна и волоком затаскивали домой. Бревен было много, целая гора, и за день они не успели. Устали, конечно, страшно.

И вот отец Евграф, тогда Феодосий, вернувшись в семинарию, поднимается по железной лестнице после трудового дня и не только ноги еле поднимает, но и глаз не может поднять от усталости. А сверху спускается отец Роман, Алеша, который бревна не таскал. И Алеша с веселым видом, спускаясь сверху и глядя на отца Евграфа, говорит: «Ты чего, Феодосий, как там?». А Феодосий, еле-еле поднимая веки, роняет: «Сачок». И проходит мимо, ничего больше не сказав. Отец Роман просто рот открыл, застыл – и онемел. Но на него это подействовало чрезвычайно сильно, он был очень совестливый человек. И хотя не по его вине это было, а по послушанию, но все равно он переживал.

На следующее утро, совсем рано было еще, глядим в окно – и глазам своим не верим: стоит отец Роман с веревкой. Начинает таскать бревна. Один. Все-таки он был очень крепкий – и вдвоем это трудно было. Зацеплял тросом могучее четырехметровое толстое бревно сантиметров тридцать в диаметре и волоком тащил его. Пришел отец Евграф, хотел ему помочь, но отец Роман на него так посмотрел, что он не рискнул подступиться. Так и таскал целый день сам.

И такой случай был... Отец Роман был очень живой, находчивый и на слово, и на дело. Ему задашь какой-то вопрос затруднительный, даже, может быть, с подковыркой, он всегда остроумно ответит, найдет выход из положения. Как-то был у него в келии, смотрю – под окном девушки стоят, наверное, из регентской школы. Я пошутил: «Отец Роман, что-то к тебе девушки ходят». А он отвечает: «Это не девушки, это ангелы».

В нем было много обаяния, какого-то постоянного веселья внутри. Вспоминается следующее лето. Дом наш собран. Целый год он сушился. Надо было разбирать. Кто пришел на помощь? – Ребята семинаристы. Взяли благословение и – за дело. Двое берут венец, опускают, другие двое уносят. Подходит Алеша и говорит: «Давайте бревно». Решил один тащить. Ну, ему опускают бревно на плечо. Он понес – и потерял равновесие, стал падать. Все замерли, испугались, что Алеша упадет и его придавит бревном. Но у него как-то ловко получилось: он нагнулся, бревно перешло на другое плечо, и равновесие было обретено. Это все произошло молниеносно. Он встал, сам не ожидая такого пируэта, и как в цирке произнес: «Алле!» Тут все не удержались, захлопали.

Находчив был. Елена Ивановна иногда утешала помогающих семинаристов крепкими русскими напитками. Жили небогато, а потому сами делали. И вот раз Батюшка отпустил Колю, Феодосия, Алексия к нам и сказал почему-то отцу Роману: «Одну, и до двух». Я это слышал, но ничего не понял. Но Алеша, видно, понял.

Сидим дома, я разливаю в рюмки, ему налил, а он говорит: «Володя, ты что, не понял, что мне Батюшка сказал? Одну – и до двух». – «Ну, вот я тебе одну налил». – «Ну, мне же всего одну до двух-то надо». Я тогда догадался и взял такой штоф, налил и он пил его «до двух».

У него было живое восприятие всего. Не было того, что мы называем закомплексованностью. Он мог расслабиться, к чему-то легко отнестись, или что другое совершить. Но Батюшка всегда его ставил на место: «Алеша, ты неправильно сделал». И отец Роман сразу делал земной поклон Батюшке. Он смирялся. Он над собой много работал.

Я не думаю, чтобы он был очень послушным. Он был немножко озорной. Но когда ему указывали на его ошибки, он сразу воспринимал это очень серьезно и просил прощения, в ноги кланялся. Это была живая натура. Он не любил такого смирения, которое проявляется внешне, как бывает – глаза долу поникшие, «простите, благословите». Для кого-то это, может быть, обычное состояние. У него такого не было. Он жизни радовался. Был веселый, никогда не унывал. Любил шутить. Любил даже что-то вытворять, шалить. Но вместе с тем он и каялся.

Отец Роман любил все делать основательно. Раз ездили в Оптину Пустынь, она еще не была открыта, и мы с палаткой расположились на Жиздре, на берегу реки. Меня там всегда приводило в умиление, что Алеша не мог просто проснуться и, как все, умыться в речке. Он должен был обязательно в эту речку залезть. Вода была ледяная, мне и умыться в ней было страшно, а отец Роман залезал в нее целиком, купался. Ему нигде не изменяло живое восприятие мира. Если речка – надо непременно искупаться, какая бы ни была вода.

Когда мы с ним познакомились, конечно, не могли предполагать, какая будет кончина. Он тогда к машине очень стремился. Все время просил меня: «Дай порулить!» И прав не было, но он постоянно, при любой возможности, «рулил». Да любил еще, чтоб было не просто так. Как-то ехали из Малинников. Он говорит: «Володя, разреши, я на машине поеду». Разрешил. Поехали. Отец Роман опять: «Мне неинтересно по этим дорогам ездить, по прямым. Вот здесь, от Малинников есть другая, через лес. Поехали туда». Ну, конечно, застряли.

Помнится, как освящали машину, «Ниву». Я тогда только ее купил. Решили ехать на источник Преподобного Сергия на Гремучей, в Малинниках. Собрались семинаристы, Батюшка. И конечно, отец Роман. Выехали из Лавры, поворачиваем на Малинники. А Леша знает, что у нас дом в противоположной стороне. Он думал, что в доме будем освящать и надеялся, что Елена Ивановна уже приготовила что-нибудь вкусное, для утешения... И вдруг он видит, что мы едем не в дом, а в лес. Волнуется: «Как так? Мы же освящать машину поехали! Зачем в лес-то?» А Елена Ивановна отвечает: «Алеш, у меня все в сумке». – «Ну, тогда другое дело!» Мы на полянке окропили, освятили машину.

Жизнь он очень любил, в живых ее проявлениях. У всех людей разная жизнь и у всех монахов разная. У одних наших знакомых внутренняя, безмолвная. А отец Роман сам был очень подвижный и любил, чтобы другие тоже двигались. Иногда могло казаться, что у него много внешней жизни, но это было не так. О том, что у него внутри, он никогда не говорил, но все это проявлялось в деле. Например, он всегда думал о людях – что бы ни делал, что бы ни устраивал. Вспоминаю, как организовывался наш архитектурно-художественный отдел, Братство преподобного Андрея Рублева, какое отец Роман проявил к Братству отношение. Он говорил: «Ну, вот, я сейчас вас, художников, собираю, но вдруг это все у нас распадется? Сегодня я заведующий, а завтра меня не будет. Вы сниметесь с мест, но можете остаться без работы. Что делать? Мы, кроме Отдела, еще организуем Братство». Так начиналось Братство. Он был председателем. «Такая система получится: я и в архитектурном отделе заведующий, и в Братстве буду председателем. Получится единая структура. Одно распадется, другое останется». Это было очень мудро. Так оно и получилось. Отец Роман был переведен в Данилов, а его место занял отец Александр Хлебников. Все произошло плавно и безболезненно. У него была забота о людях.

Он был, конечно, неординарный человек. Это многих привлекало к нему. В иконописной школе, например. Он женскую группу держал немного на расстоянии. Строг был. Доходило порой и до слез – девушки иногда и плакали. Но уважение к нему было. В то время между нами уже ходили кассеты с записями отца Романа, серийно еще не выпускались, а сами мы записывали. И я ученицам иконописной школы давал послушать. И вот они все невзгоды, столкновения с отцом Романом переносили так: днем чуть ли не поплачут, а вечером – они сами признавались: «Мы включим магнитофон и слушаем отца Романа, и все ему прощаем».

Конечно, Господь Сам выбирает, какого человека куда поставить. В Москве экономом быть очень трудно. Человека тихого, кроткого поставить – я думаю, ничего хорошего не получится. Тут нужен волевой человек, который может с людьми работать, требовать, проверять... Ведь для эконома самое главное – дело.

Он вырос в городе и о деревенской жизни, о земле понятия особенного не имел. А Батюшка говорил: «Отцу Роману – с землей поработать. Ему это нужно». И Елена Ивановна предложила ему копать огород, в паре с Колей Кожевниковым. Дала и по лопате, выделила участки. Отец Глеб (Коля) в деревне вырос, вятский, землю знает. Режет мелкими пластами и идет себе вперед – раз-два.

А отец Роман представления не имеет, как это надо делать. Он вырубает богатырский пласт, сантиметров 40 на 40. С усилием переворачивает его лопатой, долбит по этому пласту, разбивая его... Силы применено было много, желания тоже – производительность почти нулевая. Но после него – как трактором вспахано. Произвел особо глубокую вспашку.

Но он никогда не отказывался, если что ему поручали. И делал, по силам и умению, добросовестно.

В монашестве он нашел себя. От него лично я об этом не слышал. Но могу сказать, как он утешал родителей Филарета, когда их Юра, единственный сын, принял постриг. Он говорил: «Я тоже у мамы один сын. Меня жизнь так бросала, я то в театральный институт поступал, то еще куда... Но везде я чувствовал – не то. И лишь когда я пришел в монастырь, постригся, то почувствовал: "Да, я на своем месте!"» И в назидание родителям говорил, что и отец Филарет тоже таким путем идет – искал себя, в архитектурном институте учился, закончил; но везде чувствовал, что он не там; а когда в монастырь пришел, умер для мира, то и нашел, что он «там».

С матерью у него были очень хорошие отношения. Но они жили какими-то разными мирами. У мамы была богема, были свои интересы в Москве. Тем не менее, она заботилась об Алеше. Один раз поехали мы в Москву. Встретились с ней, и она сразу: «Алеша, Алеша, мне надо что-нибудь купить тебе». Купила ему какую-то рыбку. Говорила, что участок у нее в деревне есть, дом, сад, яблок много. Мечтала, что Алеша будет за этим садом следить, отдыхать там. Так оно и получилось, после ее смерти он ездил туда, все привел в порядок.

Он во многом в маму пошел, я думаю. Его таланты – в нее. Она и на пианино играла, и пела. О Наталье Алексеевне, конечно, светлые воспоминания. Наталья Алексеевна была прекрасным, хорошим человеком. И он глубоко переживал ее смерть.

### Н. Д. Маркова. Любимчики

Господи, благослови.

У меня в Сергиевом Посаде, тогда Загорске, был свой дом. И Батюшка благословлял ребят, что приезжали в Лавру к Преподобному Сергию, у меня переночевать. Благословлял и подольше пожить – по несколько дней, а то и несколько недель – помолиться, походить на братскую службу, поисповедоваться. Особенно много народа было на праздники.

Мой дом превращался почти в монастырь. Все быстро росли, становились глубоко верующими людьми. Молились, просили у Господа помощи.

Останавливался у меня и Алеша Тамберг, еще до армии, году в 1979–80-м. Он был скромным мальчиком. Потом он ушел в армию. А как после армии вернулся, так снова стал приходить. Алеша был воспитанным мальчиком, из интеллигентной семьи. К Батюшке часто приезжал. Он был одиноким, и к Батюшке очень прилепился. Ему Батюшкина любовь очень была нужна. И Батюшка его любил.

Вначале у меня останавливались только ребятки, а позже Батюшка стал благословлять и девушек ко мне. В одной комнате располагались девушки, в другой – ребятки.

Придут ребятки после Литургии, помолятся, а покушать-то хочется. Покормлю их. А как покушают, так у них начинается своя беседа, а я иду на кухню, готовить. Алеша любил так: «Нина Дмитриевна, меня там друзья ждут. Я вот этого немножечко возьму, вот этого. Можно? Благословите?» И вот он понемножку возьмет всего и понесет. С какими-то ребятками они остаются в храме, а потом едут в Москву. Он не забывал о других, внимание такое у него было всегда, забота о других.

Когда устраивались на ночь, все места обычно были заняты. Особенно много народа было на праздники. Спали везде – на кроватях, на диване, на раскладушках, на полу – от стенки и до стенки все было устлано. Сразу бывало человек по десять–пятнадцать. Дом большой, места хватало. Иногда было и тесновато. Подушек не хватало. Те, кто на раскладушке, спали и без них – поднимут изголовье... А порой вечером, уже поздно, ждем звонка: кто еще придет? И кто-нибудь скажет: «Сейчас еще кто-нибудь позвонит, последнее одеяло с меня снимут». Звонил еще кто-нибудь, «последнее одеяло» не снимали, но что-нибудь находили. Слава Богу за все.

Вычитывали правила вечером, подолгу. Вечерние молитвы, а те, кто причащались, вычитывали правило ко Причастию. Да и утром рано вставали, на братскую все уходили. Спали очень помалу. Три или четыре часа – самый большой был сон. Все ребятки любили молиться.

У нас все было просто. Случалось так, что одни ребята уходили, другие приходили. Ключик прятали под камушком. Один раз иду – как раз только Алеша ушел из дома, – подхожу к двери, а мне дети, которые рядом гуляли, говорят: «А ключик вот там, под камушком». Они видели, как он прятал этот ключ, так мне и сказали.

Весело было. Ребята серьезные, но любили и пошутить, порадоваться.

Один раз Алеша такую шутку сказал. Вечер был, все места заняты, все устлано. А на диванчике место оставалось. Алеша говорит: «Ну, Нина Дмитриевна, это вы своему любимчику оставили». А любимчиком моим считался Владислав, что сгорел в 1986 году в семинарии, он был у меня помощником, лучше всякой матушки помогал. Вот Алеша и говорит: «Это любимчику место...» Еще ребята пришли, еще постелили. А Алеша место все бережет: «На диван не ложитесь, тут любимчику». Пришел Владик, и все засмеялись. А Владик ложится туда, где местечко есть, где подвинутся. Алеша говорит: «Ложись, ложись на диване». – «Да нет, я где-нибудь на полу лягу». Я не помню, кто лег на диване, наверное, все-таки, Алеша.

Ходили на источники в Малинники. Акафист там Преподобному Сергию читали. Свечи ставили. Пока дорогой шли, тоже останавливались, молились. Ходили не на первый источник, а подальше. Там, у источника, два дерева большие стоят. Купаться очень хорошо. Ребята купались по очереди, их было много. Я потом их из банки окатывала. У нас были две банки трехлитровые, одного окачу три раза, ребята другую наливают, я другого окатываю... Алеша с нами тоже ходил. Все просил, чтобы непременно его окатывала я.

Почти все, кто останавливались у меня, вышли батюшками и матушками, приняли постриг, все в монастырях. Архимандриты, архиереи... Все были скромные ребятки. В миру, конечно, таких нет. Избранные ребята. Обо всех у меня осталась очень большая память. Слава Богу за все.

### А. Огарев. Непохожий

Алеша Тамберг – мой сокурсник по Воронежскому Государственному институту искусств в 1979–1980 гг. и человек, открывший мне, некрещеному, Бога, ставший моим крестным отцом.

То, что он был каким-то необычным, не похожим на всех – ощущалось с первой же встречи. Мы, двадцать с лишним оболтусов, мечтающих о мирской славе, поступили на театральное отделение Воронежского института искусств в надежде стать великими актерами. В его же поведении, поступках совсем не прочитывалось тщеславия. Словно какой-то неведомый ветер занес этого улыбчивого светлого человека в нашу амбициозную студенческую среду. Он был равнодушен к занятиям, никогда ничего не зубрил, не учил, ни к чему не готовился и при этом, совершенно не напрягаясь, имел по всем предметам пятерки и зачеты. Профессор кафедры истории театра З.Я. Ангиполовский любил спрашивать его не для того, чтобы проверить знания (в них он не сомневался), а чтобы послушать правильную, легко льющуюся, насыщенную образами и парадоксами русскую речь. Педагог по литературе Л.Т.Тукузина таяла от его законченных, дышащих поэзией суждений. Лекции по истории России он, балуясь, конспектировал стихами, мгновенно и играючи перелагая сухую речь преподавателя на язык ритма и рифм, сохраняя при этом смысл услышанного. Он был не по годам мудр. Слушать его было наслаждением. Никогда не слышал от него натужных суждений, заиканий при оформлении мысли или глупой софистики, безумных разглагольствований. Речь его шла от сердца и при этом была приятна на слух, легка и изящна, без ненужной аффектации, спокойна и рассудительна. Хотя мог он без колебаний сказать в глаза и нелицеприятные вещи. Никогда не лицемерил и не скрывал своих чувств.

Все, за что он ни брался, окрашивалось в легкие, светлые тона. Но это была особая легкость – не несведущего в жизни юнца, а уже много испытавшего и пережившего молодого человека, которого испытания не надломили, а укрепили. Несмотря на эту внешнюю беззаботность и легкость, в нем ощущалась могучая внутренняя сила. Таковы и его песни, известные всей России. Светлую и мягкую их грусть пронизывает невидимый стержень глубокой, истинной веры.

Чувствовалось, что он скоро найдет свое место в жизни, и сам он, видимо, это как-то чувствовал и знал, стремясь к чему-то еще не открытому, но единственному и важнейшему, поэтому шел по жизни легко и непринужденно, не придавая значения бытовым проблемам и мелочам. Не могу припомнить его растерянным, жалким, возмущенным, раскисшим, несправедливым, сюсюкающим, пошлым. Всегда у меня было ощущение его не как человека целеустремленного, но как человека цельного. Он не устремлялся фанатично к цели, но был органичной частью чего-то целого, невидимого, еще не знаемого им, но ощущаемого, того, что рано или поздно должно было накрыть его своим крылом и понести с собой в своем вечном животворящем потоке.

Он никогда не был паинькой. Творческая энергия бурлила в нем, искала выхода и применения. Но, как и в каждом ищущем человеке, долго не находила нужного пути.

Он и его товарищ Гeнa Дурнайкин приехали в Воронеж из Москвы с имиджем интеллектуалов и гуляк. Этим имиджем  и независимым стилем своего поведения они кого-то из нас, окружавших, покоряли, кого-то раздражали. В них была влюблена половина студенток института. Другая половина презирала их за поведение, выходящее, по их мнению, за рамки приличий, принятых тогда в советском обществе. С ними случались фантастические истории, они устраивали со вкусом и шиком кутежи, смысл которых был не пьянство, а стильная обстановка и остроумная беседа. То это были изысканные ужины при свечах и разговор посвященных, то ли разгульное русское объедание блинами с икрой и под водочку (такое бывало после визита кого-то из Генкиных родителей, в остальное время они бедствовали, как и другие студенты), то пикник на природе в стиле Мане и Моне.

Все, что они делали, казалось, имело какой-то недоступный смысл. Даже адрес квартиры, вернее полуподвала, который они снимали на Театральной улице, дом 1 (не всякий воронежец знает эту тихую, неприметную улочку), намекал на некий символически-насмешливый подтекст их пребывания в Воронеже. Не буду заниматься толкованием этого подтекста. Скажу только, что я всегда стремился попасть в зону их игры (ибо это, конечно, была юношеская игра в элитную компанию), в их тайный, закрытый круг, скрепленный чтением неизвестных мне книг, необычных стихов, употреблением расковывающих воображение напитков... В конце концов я был принят на правах неофита. И я благодарю Бога за то, что он на короткий срок соединил наши судьбы, ибо Алексей, как я уже сказал, привел меня в лоно Веры, а с Геннадием, ныне живущем в Бельгии, мы до сих пор переписываемся и встречаемся. Рассказывая об Алексее, я не мог не упомянуть о Гене, так как тогда они были почти неразлучны и их имена всегда называли в паре.

Руководитель нашего курса Глеб Дроздов, казалось, немного побаивался Алексея. Взятый на курс за несомненный талант от Бога, этот москвич совсем не был похож на остальных, с благоговением внимавших всем наставлениям режиссера. Он был всегда немножко отстранен от всеобщего упоения познанием тайн театра. По программе обучения первый год занимаются драматическими этюдами – маленькими самостоятельными фантазиями с простейшими сюжетами. Его опыты никогда не были глубокомысленны и не страдали так свойственной дилетантам и студентам моралистикой. К примеру, этюды на военную тематику были легки и полны юмора. Он, скорее, в своих сценических сочинениях насмехался над укоренившимися штампами и псевдоканонами. Но это была не грубая сатира, а усмешка человека, посвященного в настоящие тайны Бытия, о которых не говорят со студенческих подмостков, но вещают с иных кафедр. Для меня, воспитанного в идеологическом прессинге и духовном вакууме социализма и воинственного атеизма, он казался пришельцем с другой планеты, настолько непредсказуемы, смелы и свободны были его слова и поступки в жизни и на сцене. К сожалению, я плохо помню процесс перемены в нем, когда образ «гуляки праздного» растаял, как нечто наносное. Увлеченные своим путем, углубленные в свои проблемы, мы часто с опозданием замечаем радикальные изменения, происходящие в других. Так и я не сразу заметил, что у Алексея появилась еще какая-то жизнь кроме студенческой. До какого-то момента я помню его одним, а с какого-то уже совершенно другим – более сосредоточенным, углубленным в себя, с книгами явно не по программе первого курса. Все чаще он стал посещать библиотеку. Не знаю, кто и что оказывало на него влияние. Помню только, что большое впечатление на него произвели в то время произведения Гегеля.

Алексей приобрел себе блок-флейту, часами просиживал, осваивая этот инструмент. Довольно скоро он уже прилично играл. Это тоже свидетельствовало о каком-то самоуглублении. С флейтой он не расставался, по-моему, ни днем, ни ночью. Во всех концах института можно было встретить его, сосредоточенно выдувавшего печальные звуки. Он стал напоминать затворника, мало появлялся в институте, реже вступал в разговор. Тем не менее, год он закончил на одни пятерки и ничто не предвещало той новости, которая ждала нас в сентябре, в начале второго курса: Алексей связал свою судьбу с Церковью и ушел из нашего вуза.

Нужно вновь мысленно вернуться в те годы, чтобы понять сенсационность такого поступка. Сейчас трудно уже представить степень дремучести и отпадения от Бога громадного большинства людей в те годы. Представить себе, что наш однокурсник свяжет себя с Православием – было невозможно. Атеизм свирепствовал, и не было никаких намеков на перемену к лучшему. Людей подвергали тотальной антирелигиозной пропаганде, и кары, обрушивавшиеся на молодого человека, осмелившегося посещать церковь, казались страшны и ужасны. Я помню, как весной 1981 года, когда Алексей уже ушел, мы с товарищем собрались в единственную на весь Воронеж церковь на ночную Пасхальную службу. Мы шли туда, как на какое-то нелегальное собрание. Церковь на километр была оцеплена милицией. Дорогу к храму взяли в живой коридор комсомольские работники с красными повязками, пропуская к нему одних старушек. Молодых, пытавшихся пройти, с позором изгоняли. Нам удалось в конце концов пробраться к забору, через который мы, затаив дыхание, и наблюдали Крестный ход.

Поэтому и поступок Алексея – это был какой-то невероятный для всех шаг. Одни, такие как я, не понимали этого решения, но благоговели перед ним именно за его невероятность; другие – жалели, считали, что «умный парень», а испортил себе судьбу, третьи просто списывали все на ненормальность, психическое отклонение, неожиданное сумасшествие. Весной 1981 года Алексей приезжал в Воронеж, заходил ко мне на Театральную, 1, где после него поселился я с Геннадием. Он беседовал со мной, терпеливо объяснял азы Православия, открывал вещи, о которых я не подозревал. Осенью того же года он отвез меня в Троице-Сергиеву Лавру в праздник Преподобного Сергия. Мы поклонились святым мощам, и в тот же день в церкви неподалеку от Лавры меня крестили. Алексей стал моим крестным отцом. Помню его светящиеся, ласковые глаза сразу после обряда и слова, сказанные с его неизменным мягким юмором: «Ты сейчас стал самым безгрешным из нас. Как младенец». Безгрешность моя длилась ничтожно мало. Но я навсегда благодарен отцу Роману за то, что он помог мне заново родиться.

### И. В. Швецов. Не «был», а есть!

Мы познакомились в апреле 1981 года. 31 марта меня призвали в ряды Советской армии. Попал в Таманскую дивизию. Часть эту позже расформировали, и ее нет теперь на белом свете. Тогда шла война в Афганистане, и в Тамани был так называемый Афганский карантин, когда людей – а было нас около двух с половиной тысяч – стригут, бреют, одевают и рано утром сажают в машину. Отправляют на самолет, и они улетают.

Среди многих я увидел симпатичного молодого юношу. Он сидел и рисовал в маленьком альбомчике, а скорее – в записной книжке. Рисовал всех. Эти рисунки у него долго хранились... И вот мы познакомились с ним. Потом получилось так, что Леша отшиб себе ноги, так как у него было плоскостопие, а я получил травму головы, когда в нашу колонну въехала машина, – и в Афганистан мы не попали. Нас направили служить здесь, в Подмосковье. Так до конца мы и служили вместе.

Я в ту пору был более активный товарищ, чем он. Узнал, что в клубе необходим художник. О ком мне вспомнить?.. Я быстренько побежал к начальству и сказал, что у меня есть хороший друг, не хотите, мол, художника? Алексей всем сразу понравился. Так он стал армейским художником. А художник в армии – фигура видная. Он рисовал боевые листки, расписывал ленинские комнаты. Рисовал и нас, часто делал карикатуры. Основным объектом его критического творчества был я – он меня очень много рисовал.

Я боюсь согрешить, сказав, что был его другом. Не знаю. Во всяком случае, был тем, что называется хороший армейский товарищ. Но я хотел бы назвать его другом. Почему? Потому, что он на меня оказал очень большое влияние. То есть он никогда и не «влиял» на меня, вот что самое интересное. Мы с ним никогда о вере не говорили, мы эту тему не трогали. Я даже ничего не знал об этом, но все равно дружили. Правда, один раз во время так называемых армейских «шмонов» у него нашли молитвослов. Ну, все сочли это интеллигентской прихотью.

Лескова читали вместе, он любил. Была у него такая толстая книга, он ее в сейф «художки» убирал. Я такого издания даже и не видел. Там были крупные, огромные буквы. Вечерами устраивались и читали…

Армейская жизнь с монастырской схожа. И в жизни память об армии долго живет, потом многое проецируется на нее. Когда я его нашел в семинарии и приехал на Николу Летнего в Троицу, пошли мы с ним в столовую; он взял боржоми, и мы пошли в келию. По дороге сели на лавочку... он показывает на ботинки, на белый воротничок кителя, на боржоми и говорит: «Ничего не изменилось, я живу, как жил, по армейским законам».

Я совершенно не знаю его в церковной жизни, практически не видел. Но даже если бы он никогда не стал священнослужителем, он бы все равно в моем сердце таким остался. Есть люди, которые несут свет – являются они священниками или не являются по чину своему; то есть все равно – хотели бы они того или не хотели – у них есть служение вне того, чем они являются по своему чину. Я думаю, что есть какая-то преемственная эстафета; я не знаю, от кого он ее получил, наверное Богом было дано, кто-то из людей сумел так ему передать, но я знаю, что этот огонь в нем был.

Я его знал в очень трудное время, может, не самое приятное для человека. Он сумел этот огонь спокойно пронести. В армии грязи вокруг много. Окружают не самые чистые дела. Я теперь понимаю, я видел, я знаю – у меня двое детей, и я знаю, как им рассказать о том, что можно уберечь себя и при этом не кривить душой. Я видел, что если человек имеет внутренний стержень и внутренние убеждения, ему не надо объясняться ни с кем другим на эти темы, но силу этих убеждений люди все равно будут чувствовать; это невозможно, нельзя не чувствовать.

В армии надо уметь держать себя. Там ведь сотни людей с разными судьбами. Это тоже надо как-то понимать. Армия является как бы срезом всех слоев общества. Там ребята и из деревни, и профессорские сыновья, и кто угодно. У всех разные убеждения, склонности, привычки. И среди всего этого надо выжить.

Его смерть для меня была, конечно, большим ударом. Какая-то несуразная неожиданность. Для меня он всегда был предметом большой гордости – может быть, так неправильно, греховно говорить. У меня была гордость за то, что я его знаю. Что у меня есть такой человек, который так мужественно судьбу свою развернул.

Вот «смешную» историю могу рассказать – о том, как я узнал об этой судьбе. Он же раньше в Ленкоме трудился. А Ленком был тогда модный театр. И вот один мой приятель говорит: «Слушай, ты рассказывал, у тебя армейский друг в Ленкоме работал...» Я думаю: «Дай, позвоню...» Набрал номер... Александр Залманович, отчим его, поднимает трубку. Спрашиваю: «А где Алексей?» Отвечает: «Его нет в Москве. Он учится». – «Где?» – «В Загорске». – А у меня еще такая мысль была: он рисовал, занимался всякими поделками, а в Загорске есть какое-то художественное училище... Опять спрашиваю и в ответ слышу: «Нет, в семинарии». Для меня это было полной неожиданностью, громом среди ясного неба. Тут ведь надо сноски на ветер делать. Шел только 83-й год. Поступление в семинарию было тогда поступком, и очень большим. Сейчас это проще. Но я не сомневаюсь, что он, как человек талантливый, все равно, где бы ни был, проявил бы себя.

А друг тем временем меня толкает: «Ну что, будут билеты?» – «Да-а... Будут...»

Я поехал. Встретились там, в семинарии. Первая встреча наша была неожиданной. Неожиданной для него, неожиданной для меня. В общем, она такая смятенная была. Я не знал, с какой стороны к нему подходить. Родители у меня абсолютно неверующие, точнее, верующие, но, скажем так, не церковные. Я рос вне традиционной культуры... Прошел, наверное час, пока мы что-то смогли сказать друг другу.

Потом уже было по-другому. Но из важного, что он мне сказал в первую встречу, я запомнил: «Я не хотел быть актером». Это дословно. Спрашиваю: «Почему?» – «Так было».

Я могу привести пример, самый простой, того, как он хранил себя в армии. Там ведь на 30 слов 29 – нецензурной брани. Я от него ни разу не слышал такого слова. Я говорю это не потому, что сегодня его нет, я мог бы сказать это в любое время. Он не курил, не пил. То есть жил по определению. Только однажды – у него был день рождения, летом, исполнялось, по-моему, 20 лет – мы выпили красного вина.

Он был юморист. Мастер розыгрыша. Часто было непонятно, шутит он или говорит серьезно. Вообще много хорошего с ним связано. Вот случай могу рассказать. Лето, мы еще молодые солдаты. Я проснулся и обнаружил у себя под подушкой конфету. Я нашел конфетку и сказал об этом своему соседу. У него тоже была конфетка. Вошел кто-то еще, вошел третий – и у них конфетки. Потом я понял. У Лешки был день рождения. Приезжала мама. И не имея возможности никак по-другому отметить праздник, он чудесным образом всем под подушки разложил конфеты.

Но самое главное – как продолжается сделанное однажды добро. Я был уже зрелым воином, и мы принимали молодых ребят. Разбирая их личные дела, я увидел, что у одного паренька назавтра – день рождения. Быстренько нашлась банка сгущенки, завернули, сделали конфету, раскрасили ее и повесили над кроватью. Утром я, как строгий сержант, их поднимаю. «Бегом!», «Кругом!» – они строятся. Строится и он, обалдевший от конфеты, не ожидал. Все его поздравляют. И наверное, помня об этом, этот парень тоже кому-нибудь преподнесет подобный сюрприз. Я думаю, что это очень важно – передавать добро от одного человека к другому. Надо, чтобы добро распространялось. Каждый человек должен быть носителем добра и передавать его. Это самое главное.

Еще черта у него была такая необыкновенная. Он влюблял в себя людей. У него была такая подкупающая улыбка, уголками рта вверх.

У нас, по-моему, все были в него влюблены, даже самые грозные начальники... Как-то он грунтовал очередные стенды к какому-то очередному партийному празднику. Его вызвали в канцелярию. Прибегает, в своей грязной робе. Встречает грозный старшина: «Тамберг! Как ты выглядишь! Как ты заходишь в канцелярию!» А командир роты не менее грозно: «Да оставь, это же художник, они все такие».

Он как-то легко переносил армейскую службу. У нас была своя маленькая жизнь. «Художка», в которой он провел два года, – такая маленькая келия, в которой собирались два-три человека. По традиции уже она была клубом. Здесь был стол, было кресло; сейф, куда убирались книги, молитвослов – в верхнее отделение, а внизу находилось отделение для пищевых продуктов, ведь контроль постоянный был. Они резали деревянные ложки – был у нас такой Степанов Сережа, и вот научил Лешу ложки резать. Была гитара. Песни пели. Флейта была. На флейте играл отец Роман. Очень любил флейту. Купил и научился играть, а до этого не играл. Он делал все это очень интересно, как-то по-своему, как-то не очень ловко. Но в этой неловкости было что-то очень обаятельное, обезоруживающее. Есть люди, которые берут любые ноты и уверенно играют. А тут напротив. Была в нем какая-то такая неловкость, незащищенность. Мне кажется, в жизни он был человеком непрактичным, абсолютно непрактичным.

Поэтому, когда он экономом стал, меня это очень удивило. Я все мог предположить, но только не это. И то, что он смог стать им, это надо и Советской армии сказать спасибо. Хотя там он этому противился.

Я не сразу узнал, что Алексей принял монашество. Отец Роман… Я хотел, чтобы он был крестным моих детей. Он сказал: «К сожалению, не могу». Я очень хотел познакомить с ним своего младшего сына. Доброта, – ей надо учиться. Надо от кого-то брать, и надо учиться передавать. Я думаю, беда в том, что мы хотели бы отдавать доброту, просто не знаем, как это делать. У человека должен быть какой-то нравственный пример. Должна быть перед глазами калька, с которой можно перерисовывать. К сожалению, таких примеров в жизни я мало вижу...

Я один раз видел его по телевизору. Он тогда сказал, как я считаю, легендарную фразу. Спросили, из чего складываются доходы монастыря. На что он ответил: «Они не складываются, они вычитаются». Это его стиль. Он всегда мог очень метко и здорово ответить. Причем абсолютно церковно, спокойно. Без эмоций.

Этот человек в моей жизни есть. Теперь я говорю «есть» – не «был», но есть и будет всегда. Так получается в моей жизни, что в последнее время уходят люди, которые мне очень нужны. Я уже боюсь терять. Я не хочу терять.

Я думаю: смерть никогда не бывает разумной. А в данном случае – просто нелепая смерть. Да ведь если посмотреть – это не смерть для священника. Он и здесь поступил не так, как все. Это очень современная, мирская смерть. Смерть нашего поколения.

Он был человек нашего поколения. Я думаю, русский народ никогда не жил нормально. Ни одно поколение. Нашим я называю поколение 80-х годов, Московской Олимпиады. В 1980 году был такой слом, который прошел совершенно незамеченным. Мы тогда поняли, что режим пал, Брежнев жил уже на последних днях. Прежние социальные ориентиры были утеряны. После Олимпиады 80-го года, после радужных флагов, задорных песен наступил такой период, когда люди уже были готовы вступить в новую жизнь, в это время. Но полная потеря ориентиров многих выбила из жизни, вообще из ясного понимания, осознания того, что происходит. Сегодня об этом никто не говорит. Говорят о шестидесятниках, о времени Сталина... А что произошел сильный перелом вот именно в 80-е годы – об этом молчат...

Мы формировались в одном обществе, а жить пришлось в другом. Мы учились одному, занимаемся другим, верим в третье, ждем четвертого. При этом у нас сегодня нет прошлого – потому что оно оказалось совсем не тем, как о нем нам говорили; у нас есть совершенно непонятное настоящее, и есть абсолютно туманное будущее. И вот в этом всем, в этом смятенном мире он нашел верную дорогу. Для меня, наверное, он является отражением меня самого, то есть я вижу в нем себя – но совершившего Поступок. Для меня встреча с ним была соизмерением меня с некоей правдой, истиной... Это самое главное для меня.

А еще у него слово было такое: «Неуставной». В армии ведь все определяется уставом. И он шутил: «Игорь, а то, что мы едим, – это уставная пища или нет?» Или говорил: «У тебя какой-то вид неуставной». Так вот он был весь неуставной. Неуставной в быту, неуставной в армии, и, может быть, не очень уставной в церковной жизни.

Поэтому я, честно говоря, узнав, что он экономом стал, был очень удивлен. Эконом по определению должен быть уставной – строгий, рачительный хозяин. Не представляю, как он мог быть таким.

Я не знаю, была ли потребность у него в общении со мной. Да и не важно все это. У меня была потребность в общении с ним. В общем-то немного людей, которых я бы хотел назвать в жизни своими друзьями. А его – хотел бы. Тот жизненный промежуток, в который мы были близки, не очень большой, но очень важный. Это было начало. Начало формирования. И он оставил в моей душе след. И так вот иду по жизни, в осколках чужих судеб, каждый по гвоздю забил. Один гвоздь как раз Лешкин.

### Вячеслав Корда. Духовный брат

Ясно, что без отца Романа все мы, каждый по-своему, осиротели. Только вспомнить: Зарайск, Коломна, ночевки на реке, поездки за грибами, эти бесчисленные приключения на джипе, когда и бурелом не бурелом, болото не болото, мы едем себе, прорубаясь то лопатой, то топором к намеченной цели и, кажется, нет нам препятствий не по нашим силам. «А вы как здесь оказались?» – спрашивают бредущие к себе насельники турбазы, к коей автомобильный проезд есть только с другой стороны, от Зарайска.

И вот, все это вдруг разом, совсем неожиданно и резко, закончилось. И когда после гибели отца Романа один монах сказал мне сочувственно: «Не стало твоего покровителя», то нельзя было с ним не согласиться. С другой же стороны такого определения относительно того, кем был для меня, для моей семьи отец Роман, было явно недостаточно. Не стало не только покровителя, на которого мы надеялись, как на каменную стену, которую нам в свое время просто послал Сам Бог, но такого человека, про которого мы всегда знали, что в крайнем случае он неминуемо придет к нам на помощь и вытащит нас своей могучей рукой из самой глубокой ямы. Есть такие люди, иногда бывают, на которых можно положиться вот так, целиком, и к таким относился отец Роман. Он мог что-то забыть, подкрутить в пользу монастыря, даже руки, так сказать, выкрутить в воспитательных целях или рассердившись, но он всегда бы вытащил. И это мы в нем ценили больше всего. Ну а потом я – да и все мы – потерял настоящего друга, соратника, духовного брата, товарища. Я ведь никогда не называл его на Вы, только на ты, даже при народе, даже при совсем чужих, а ведь это дорогого стоит. Не из-за невоспитанности же я это делал, нет, просто язык не поворачивался. Всегда он был для меня «ты», даже если принуждал часами поджидать возле приемной. Что ж, он решал важные монастырские дела, а я приходил со своими частными делишками, вот и сидел и на своей шкуре испытывал, как смиряет человека монастырь! То, что это был монастырь, а не отец Роман, у меня не было сомнений. В кабинете сидел не отец Роман, а Эконом Свято-Данилова монастыря и это было безусловно.

Соратником он моим был по той причине, что мы были из одной рати, боролись за одни и те же идеалы, разве что он был поумнее и посдержанней, но мы абсолютно друг друга понимали. У меня к нему было особенно теплое чувство за то, что он искренне любил Россию, хотя вот эти слова из его, как мне кажется, текста: «А Родина нужна одна, другой не надо...» – меня как-то смущают, мне бы они не пришли в голову, как будто у него были на этот счет какие-то разночтения или разногласия с самим собой, пока не было принято какое-то окончательное решение. Хотя, впрочем, если у него отец немец, то, возможно, были и такого рода размышления...

Вот я написал «товарищ» и задумался: а что же это такое «товарищ» в самом лучшем смысле этого слова, что я хотел вложить в это понятие? Оно конечно испорчено товарищами в кепках, но тем не менее не вышло из нашего обихода и похоже не собирается выходить. Так вот, товарищ – это прежде всего ровня, такой же, как и ты в каком-то общем деле, такой же делатель, помощник, на которого в чем-то можно положиться, как на самого себя. В таком смысле мы с отцом Романом были товарищи, слишком много точек соприкосновения у нас было.

Да и что говорить, мы с отцом Романом очень любили пообщаться, не находя никаких противоречий в своих взглядах. Любимые темы разговоров наших были те, где я более-менее подкован: история России, конец XVIII – середина и даже третья четверть века XIX. Особая тема, мало у нас раскрытая – Михаил Дмитриевич Скобелев, его жизнь, судьба, роль в истории. О Скобелеве мы очень много говорили. Он знал о нем по Немировичу-Данченко, я – немного шире. Также отец Роман живо интересовался личностью императора Павла I, немного Александром Благословенным и очень почитал государя-мученика Николая Александровича.

Однажды мы провели вместе вечер за разговорами, потом к нам присоединилась моя жена, мы попросили отца Романа попеть. Он принес фисгармонию и спел несколько своих песен. Я у него и спрашиваю, не знает ли он такой песни:

Нас уже не хватает в шеренгах по восемь,
Героям наскучил солдатский жаргон.
И кресты вышивает последняя осень
По истертому золоту наших погон.
Напишу через час после схватки,
А теперь не зови, не проси.
Батальоны бегут без оглядки,
Унося мертвецов на рыси.
Мы у Господа Бога пощады не просим,
Только пыль, да копыта, да пуля вдогон.
И кресты вышивает последняя осень
По истертому золоту наших погон...

Мне кажется, он задрожал от такой находки, стал подбирать музыку, но тут же отставил инструмент и мы стали петь в два голоса (с моим-то у меня проблемы) и пели чуть ли не до утра, так ему песня эта, у которой я, к сожалению, не знал одного куплета, пришлась по душе. Я предложил ему найти слова и записать ее на кассету или на диск, чему он не возражал, только потребовал от меня, чтобы недостающие слова разыскал я. Я, конечно, пообещал, но за суетой позабыл про все наши уговоры, и каково же было мое удивление, когда той весной, собственно, за два дня до смерти, отец Роман, увидевшись со мной в непринужденной обстановке, где его душа отдыхала, первым делом спросил про недостающую строфу. Открыв рыбацкий сезон, он взял детей, чтобы они караулили сеть – в том смысле, чтобы проследили, кто заберет, если такое произойдет, а вечером усадил меня в машину, чтобы ехать за уловом, детьми и сетью. И вот тут-то он меня и спросил: «Нашел слова?» Я сначала даже и не понял, о чем он, а потом загорелось мое лицо, стыдно стало: как же я мог забыть, я ведь и сам хотел найти их, эти слова, да теперь ничего не попишешь. «Нет, – говорю, – прости, надо бы к бардам обратиться, к ним вся такого рода информация стекается». «Ну так и обратись». И через минуту, с неподдельным огорчением: «Эх, ты, Славка, что ж ты весь год бездельничал?!»

Получается и правда – год!

Пообещал еще раз. Да вот, песню мы с ним так и не записали и не допели. Я и слова теперь, пожалуй, искать не буду. Пусть не обижается отец Роман, кто ее сейчас будет петь?

## СЛОВА ОТЦА РОМАНА

> Когда от цели так далеко,

> Что нету сил вперед идти,

> Мы возвращаемся к истокам

> Неодоленного пути.


> И у духовной колыбели,

> Где крепость обрели сердца,

> Мы просим сил вернуться к цели

> И не погибнуть до конца.

### Торжество Православия. Проповедь 1995 года

Во имя Отца и Сына и Святаго Духа!

Сегодня, братья и сестры, мы с вами, и вся полнота Святой Православной Церкви, празднуем первое воскресенье Великого Поста, посвященное Торжеству Вселенского Православия. Торжеству Евангельского учения, святой Христовой веры над всеми гонениями, расколами, ересями, от создания Церкви борющими православных христиан. И сегодня мы все молитвенно воспоминаем и почитаем житие и подвиги апостолов, святителей, преподобных, мучеников, Христовых исповедников, которые не пощадили своей жизни, своей крови, защищая чистоту евангельской веры, чистоту святого православного учения. Житие и подвиги всех святых, от века пострадавших за веру Христову, имеют огромное значение для нашей с вами жизни в Церкви, для нашего спасительного делания, для нашего шествования по пути к Небу, по пути к Горнему Иерусалиму, к вечному Небесному Царству.

Но для нас с вами, братий и прихожан обители сея, особенное значение имеют жития и подвиги наших с вами предшественников, всех, кто уже в наши дни, совсем незадолго перед нами, совершал свой жизненный подвиг, свое служение в этой святой обители в ХХ столетии.

Кто же эти люди? Это иноки, священники, епископы, миряне, которые перенесли лютые гонения за свои убеждения, выступая против богоборческой власти. Гонения, которые часто превосходили те гонения и мучения, которые переживали первые исповедники за Христа, мученики первых веков христианства. Современники называли этих людей «Даниловцами».

Это архиепископ Феодор (Поздеевский), последний, перед закрытием в 30-х годах ХХ столетия, настоятель этой святой обители. После того как в 1917 году членом революционного временного правительства обер-прокурором Синода Львовым архиепископ Феодор был смещен с поста ректора Московской Духовной академии в Троице-Сергиевой Лавре, он назначается управляющим Московским Свято-Даниловым монастырем с правами настоятеля. Этот удивительный человек, незаурядная личность, высокообразованный богослов, монах, аскет сумел собрать вокруг себя в нашей обители иноков, которые, обладая высоким богословским образованием, встали на путь духовного монашеского делания. Которые могли не только сами идти по пути спасения, но указывали этот путь для своих духовных чад, меньшей братии обители, для прихожих, для всего стада Святой Христовой Церкви.

В 1922 году Владыка Феодор был репрессирован. И после многолетних ссылок, тюремного заключения, в 1937 году расстрелян в Ивановской тюрьме.

Архимандрит Симеон (Холмогоров). Духовный друг Владыки Феодора. Пострадал от богоборцев дважды. Впервые – во время смуты 1904–1906 годов в должности инспектора Духовной семинарии, ректором которой был Владыка Феодор. Семинаристы, студенчество, зараженное революционным духом, организовало покушение на своего ректора, будущего Владыку Феодора Поздеевского. Его друг, архимандрит Симеон, своим телом защитил Владыку Феодора от пуль убийц, и одна из пуль тяжело ранила его, повредив позвоночник, после чего архимандрит Симеон на всю жизнь потерял способность к движению и передвигался на коляске. Владыка Феодор после этого дал обещание никогда не оставлять своего друга отца Симеона и сдержал это свое обещание. С тех пор и в Московской Духовной академии, и здесь, в Свято-Даниловом монастыре, недвижимый архимандрит Симеон всегда был вместе со своим духовным другом и наставником Владыкой Феодором. Лишь тюрьмы и ссылки разлучили этих двух людей. Архимандрит Симеон был также репрессирован и в 1937 году, несмотря на то, что был инвалидом, расстрелян.

Архимандрит Георгий (Лавров). Подвизался в нашей обители в 20-х годах. Был наследником и преемником благодати Оптиной Пустыни в своем старческом окормлении многочисленных духовных чад. После многолетних скитаний по тюрьмам и ссылкам умер от болезни в Нижнем Новгороде.

Иеромонах Димитриан. Был благородного происхождения, из графской семьи, в нашей обители нес подвиг юродства. Его изречения передавались братиями из уст в уста. «За послушание в огонь и в воду», – говорил этот высокообразованный интеллигентный человек, неся свой подвиг послушания в нашей святой обители…

### О властях. Беседа на радиостанции «Радонеж»

Если в древние времена еврейские правители отступали от почитания единого истинного Бога, уклонялись в идолопоклонство, то народ и самого царя постигали скорби, весь дом его подвергался проклятию. И не только он сам испытывал скорби, но часто и он, и весь дом его, и весь народ за нечестие попадал в плен к иноплеменным. И он терял власть над собственным народом и оказывался подвластен иноземным, иноверным правителям. Вот такими скорбями, такими трудными путями Господь вразумлял в древние времена правителей, которые отступали от истинного Богопочитания.

И в более поздние времена этот принцип остался в силе. Если власть борется с Церковью, Господь все равно промышляет об этой власти. Он не хочет никому погибнуть, но всем спастись и в разум истинный прийти. Но он начинает вразумлять таких правителей скорбями, путем трудностей, испытаний, искушений, которые, к сожалению, связаны не только с конкретными людьми и их семьями, но и со всем государством. Это войны, землетрясения, голод и различные другие беды и напасти, которыми Господь вразумляет и призывает к уклонению от пути нечестия и правителей, и народ, им подвластный. Таким образом, получается, что во многом отношения между православными христианами, между Православной Церковью и государственной властью зависят от самих правителей, от конкретных людей, которые осуществляют ту или иную форму государственного управления. И история доказывает нам и показывает, что когда правители идут навстречу Церкви, входят в ее нужды, помогают свободно жить и развиваться Святой Православной Церкви, то этим они привлекают благословение и на себя, и на свой народ, на весь народ, который они возглавляют. А когда они борются с этой Церковью, приказывают христианам не просто выполнять какие-то государственные установления, а заставляют их отрекаться от самого святого, что у них есть, от Православной Церкви, от Христа, то они сами ставят этим православных христиан в оппозицию себе. И они неизбежно получают в лице Православной Церкви пусть пассивного, пусть миролюбивого, любящего, но все-таки противника. Потому что христианин должен до конца, во всем подчиняться государственной власти, кроме тех случаев, когда христианина заставляют отречься от собственной веры, от православных убеждений, от Святого Евангелия.

Так, вкратце, можно выразить отношения между православным христианином и светской государственной властью.

Вопрос. Наше общество разделено на демократов и православных. Демократия должна быть лояльна к тем, кто хочет высказать свое мнение. Люди у Белого Дома хотели высказать свое мнение, а их расстреляли. Среди демократов нет православных…

О. Роман. Я позволю себе с Вами не согласиться, что наше общество разделено на демократов и православных. Обычно принято противопоставлять демократов и коммунистов. Но если посмотреть и на тех, и на других с высоты истории, то это совершенно одно и то же. И та и другая партия выступает за народоправление, только они расходятся в каких-то незначительных частностях. Есть такое мнение, что само это ложное противостояние создано для того, чтобы привлечь наше внимание и втянуть в круг вопросов, совершенно несвойственных христианину и христианскому сознанию, и которые не ведут нас по пути евангельских заповедей, по пути духовного самосовершенствования. У нас, православных, есть свои пути, которые начертаны в Евангелии, к которым призывает Святая Православная Церковь. Мы считаем, что выход из кризиса – в том, чтобы народ вернулся к Богу, а Россия вернулась к своему призванию.

У каждой страны, у каждого народа, как и у каждого человека, есть свое призвание. У России призвание – свидетельствовать всему миру о красоте православия, о красоте Евангелия. Если Россия вернется к этому, то неважно, какая партия будет доминирующей. «Партия» переводится как «часть», «разделение». Когда народ будет единомыслен и единоверен, только тогда мы сможем выйти из кризиса и прийти к благосостоянию духовному и материальному.

Вопрос. Пушкин хорошо раскрыл душу русского народа. В «Борисе Годунове», когда царь просит за него помолиться юродивого, тот говорит: «Нельзя молиться за царя Ирода». Можно ли молиться за царя Ирода, за власти, которые, по сути, являются лжевластями?

О. Роман. Если говорить о власти антихриста (многие сейчас говорят, что времена антихристовы уже наступили), то антихрист действительно будет лжемессией, об этом повествует Священное Писание. Многие его примут за Мессию и будут ему поклоняться, как Богу. Но сейчас еще эта пора не пришла. Можно ли молиться за царя Ирода? Я думаю, что можно. Потому что святые отцы и Православная Церковь учат нас тому, что пока человек живет на земле, пока Господь не прерывает его дни, для него не потеряна возможность обращения. Обращения – то есть изменения жизни нечестивой на благочестивую, неправедной – на праведную. И изменение пути от пути зла к пути добра. Если разбойник в последний момент на кресте покаялся, то я думаю, что для любого царя Ирода, пока он на земле, пока он живет, для него еще не сочтены его дни и еще не потеряна возможность покаяния.

Вопрос. Вы приводите слова апостола Павла, что надо молиться за всякую власть, всякая власть от Бога. Но как Вы объясните благословение Преподобного Сергия, который благословил даже двух монахов бороться против существующей власти, татаро-монгольского ига, и то, что патриарх Ермоген в свое время благословил русский народ на восстание против власти, которая воцарилась в России.

О. Роман. Конечно, если Преподобный Сергий благословил бороться, кстати, против власти иноземной, власти оккупантов (вопрос Вы задали, кажется, сами зная на него ответ, немного искушающий), то Ослябя и Пересвет выполнили это благословение, боролись против иноземных захватчиков. Но в истории Русской Церкви были разные периоды, и разные святые по-разному решали этот вопрос. Во времена Александра Невского России угрожала опасность с двух сторон, и в обоих случаях от власти иноплеменной: с запада – от католиков, рыцарей, крестоносцев, которые благословлялись папой римским, называющим себя «первоиерархом христианской церкви», и с востока – от язычников, татаро-монгольских племен. И Александр Невский (он был святой, ему были открыты судьбы Божии, воля Божия) боролся всеми силами, и душевными, и телесными, и всею своею крепостию, против западных иноплеменников и в то же время все делал для укрепления мира с язычниками, приходящими с востока. Потому что он хорошо знал, что если Русь будет платить дань и считаться, хотя бы номинально, находящейся под властью татаро-монгол, которые не запрещали исповедовать православную веру русским, то Русь, сколько бы ни прошло времени, все равно скинет с себя это иго и духовно укрепится, возродится на духовных основах Православия, потому что она останется православной. А если придут с запада так называемые «христиане-крестоносцы», то прежде всего они уничтожат Православную веру, и Русь, не имея Православия, может и не возродиться снова. И вот Александр Невский, необыкновенно мужественный человек, которому чисто по-человечески было проще кинуться в бой против татаро-монгольских полчищ и умереть в этом сражении, он, жертвуя собою, смирял себя. Разбивая шведов и немцев, он в то же время ездил в Орду, на поклон к хану, и не потому, что боялся его, он мог бы в любой момент жизнь свою положить за свою Родину, а потому, что знал, что для его Отечества, его сограждан это полезно и это служит к будущему процветанию Родины. Не все так однозначно в истории.

Вопрос. Почему священники на проповеди только рассматривают Евангелие и не хотят говорить о событиях сегодняшнего дня?

О. Роман. У христиан всегда была определенная позиция. Мы должны дышать и жить вечностью, Евангелием, божественными заповедями, но мы не можем полностью и целиком отвернуться, отойти от мира. Мы должны свет Христова Евангелия нести в мир, нести к своим ближним, к своим соотечественникам. И с одной стороны, мы должны не привязываться к миру как к совокупности страстей, по святоотеческому определению, но с другой стороны, этот мир людей, наших соотечественников, мы должны просвещать светом Христова Евангелия, делами, молитвой. Прежде всего, свидетельством о Христе своей доброй христианской жизнью.

О противостоянии в Белом Доме. Здесь было противостояние, как я считаю, не демократов и православных, а здесь обнажилась рана, язва, которая свидетельствует просто-напросто о неправде современной формы правления. В чем заключается эта неправда? В идеале, в теории, демократия – это симфония трех властей, самой высшей – законодательной, которую осуществляют народные избранники, волю законодательной власти должна проводить в жизнь исполнительная власть – администрация, президент, и судебной, которая контролирует первые две и следит за исполнение Конституции и законов. На самом деле нигде в мире эта теория не действует и правит везде не законодательное собрание, не парламенты, а исполнительная власть, она имеет рычаги финансовые, экономические, она в какой-то степени (не так, как монарх, конечно) ответственна за свои поступки. И именно это непонимание теории и существующей практики привело к страшному кровопролитному конфликту, когда русские люди поверили, что демократия действует именно в том виде, как она теоретически задумана, и законодательная власть превыше всего, а на самом деле мы убедились, что это не так, что теория с практикой расходятся. К сожалению, это понимание было куплено очень дорогой ценой.

О восстановлении Патриаршества. Со времен Петра I и до 1918 года нашей Русской Православной Церковью управлял собор епископов, который назывался Синодом. Это не является антиканонической формой правления, хотя один из канонических пунктов не выполнялся – о том, что «епископы должны знать первого между собою». Когда восстановилось Патриаршество, это не было следствием того, что какой-то богопротивный государственный строй был уничтожен, а более хороший, более светлый восторжествовал. Ничего подобного. На самом деле было смутное время, предстояли тяжелые испытания для христиан и Православной Церкви, когда люди тысячами, миллионами были репрессированы, погибали в страшных муках, пытках, когда заставляли отречься от Христа, христианства, когда государственные органы боролись с православием самыми жестокими, самими коварными методами. По милости Божией Господь в этот момент, когда единого главы государства уже не существовало, воздвигает единого главу Церкви. И это действительно был Промысел Божий, потому что на Поместном Соборе 1917–18 годов первоначально отцы Собора даже не собирались серьезно обсуждать этот вопрос. Когда он начал обсуждаться, большинство членов Собора были противниками восстановления патриаршества. И в процессе соборных чтений, докладов (надо сказать, что в основном монашествующие были защитниками идеи восстановления патриаршества) Господь вложил в сердца отцов Собора благодать принять эту идею, и к концу обсуждения этого вопроса подавляющее число членов Собора были сторонниками восстановления патриаршества. Это был Промысел Божий, милость Божия, знак Божиего благоволения для укрепления нас, православных христиан в предстоящих испытаниях.

### Советские старухи. Рассказ

Псаломщицей Дарьюшка работала уже давно. Священников на своем веку видела всяких: молодых да образованных, которые помимо семинарии имели и институтское образование; простых и неученых, но крепких верою старцев; ревностных к своему служению пастырей – и наемников, дело Божие совершающих с прохладцей. Не всех любила псаломщица, хотя и старалась, но всех терпела.

Последний год на приходе служил отец Петр, иеромонах (священник в монашеском постриге), из бывших морских офицеров. К себе относился строго, почти ничего не ел, мало спал, да и то – сидя, день и ночь работал да молился; видно, прежняя жизнь покоя не давала, вспоминалась лихая флотская служба, вот и пытался перебороть себя, заставить забыть былое. Так же строго относился и к прихожанам, службы совершал длинные, по шесть – по семь часов не выходил из храма, хотел, чтобы все было по Уставу, по правилам, да ведь старушки (а на них-то, как правило, и держатся сейчас храмы русские) не могли тягаться с батюшкой, не старым еще человеком да и с военной закалкой, и, чего уж таить, грешил батюшка, часто их осуждал да распекал, как боцман матросов на корабле… Вот, де, вы и в храм не любите ходить, да и стоять не хотите долго, все у вас дела да хозяйство, а то забываете, что Господь выше всей вашей земной суеты, что не Ему ваши молитвы нужны, а вам, – ну и все прочее в таком же духе.

Ну, что ж, так-то, по Писанию, вроде он и прав: и для Бога старается, и для службы Божией, а только не нравилось это Дарьюшке, не согласна была она про себя с батюшкой. Но смирялась, вслух ничего не высказывала.

В начале зимы у Дарьюшки гостила племянница, средних лет одинокая женщина. Жизнь у племянницы не сложилась, замуж она не вышла, как говорили раньше, жила старой девой, но Дарьюшка особенно за нее не переживала; больше всего ей дорого было то, что она, так же как и тетка, верующая, любила храм, богослужение, в этом они были единомысленными.

Погостив с недельку, племянница собралась уезжать, и Дарьюшка пошла провожать ее на станцию, за шестнадцать километров от дома, надо было помочь донести сумки с нехитрыми деревенскими гостинцами, да и на сердце спокойней, когда сама на поезд человека посадишь, удостоверишься, что дорогу прошла благополучно и часов через пять-шесть будет в Москве, дома.

Обратно шла уже с трудом. Быстро погас короткий зимний день, дорогу почти не было видно, в рыхлом мокром снегу вязли ноги. Добрела до погоста, на минутку решила зайти в сторожку погреться, до дома оставалось еще три километра, надо было перевести дух.

В сторожке за накрытым столом сидел батюшка, а с ним еще один священник – из молодых и образованных, приехал погостить во время отпуска.

Дарьюшка перекрестилась на святой угол и в нерешительности затопталась у порога; с промокших валенок стекала вода, а разуваться не хотелось – нужно было спешить домой, растапливать остывшую с утра печку.

– Ну, чего стала-то, заходи, не стесняйся, видишь у нас гость-то какой почетный, бери благословение.

Вытерев несколько раз ноги, Дарьюшка подошла к столу и, смиренно склонившись, поцеловала у приезжего священника руку. По тону отца Петра Дарьюшка поняла, что он несколько обижен на нее за то, что Всенощную ему пришлось совершать одному, без псаломщицы, да и перед приезжим неудобно, что под воскресенье вечером народ в храм не ходит, приходят только к обедне, утром.

– Вот, бабки-то все жалуются на меня, что я служу долго, – продолжил отец Петр, – а смотри – семь часов, а мы уже отслужили, сидим, чай пьем.

Дарьюшку неприятно покоробило слово «бабки», но она привычно смолчала, устраиваясь с краю широкой деревянной скамьи, поближе к выходу.

– Хоть бы ты на них повлияла, Дарья, ну совсем меня слушать не хотят, сколько уж их ни ругал, не ходят ко Всенощной, может быть, тебя послушают, а? Чего молчишь-то?

Дарьюшке очень не хотелось отвечать, давали о себе знать пройденные тридцать верст, да и боялась, длинный разговор заведется. Но и не отвечать было нельзя – обидится батюшка, что с ним не разговаривают.

– Да ведь хозяйство, отец Петр, скотину надо подоить, детей, внуков накормить, а идти старыми ногами легко ли? Вон, до Загорья пять верст, до Осипова шесть, а до Григорьева еще дальше… А службы-то у нас, батюшка, и вправду длинные…

Дарьюшка осеклась, это был больной вопрос, не надо было бы об этом говорить.

– Длинные, говоришь? – вскипел отец Петр. – А знаешь, что мне старец-то в Лавре сказал? – (Отец Петр часто ездил к Троице-Сергию, там у него был духовник, которого почитали в народе за прозорливого.) – Отец Паисий сказал, что с ними, с советскими-то старухами, не так еще надо. Ты посмотри, кто сейчас в храм-то ходит, это же все комсомолки двадцатых, которые «красные пасхи» устраивали да кресты с храмов сбивали. Да им дай волю, они и сейчас из храма клуб сделают да партсобрания начнут проводить. Им бы не о земном пещись, а дни и ночи грехи молодости замаливать! Да будь моя воля…

Отец Петр не договорил. Взглянув на Дарью, он неожиданно оборвал свою бурную тираду. Расправив усталые плечи, гневно глядя в глаза разгоряченному пастырю, она совсем не была похожа на ту молчаливую старушку-псаломщицу, которая каждое воскресенье, смиренно взяв у него благословение, читала и пела на клиросе.

– Советские старухи? – в голосе псаломщицы, родившейся и состарившейся при советской власти, звучали гнев и горечь. – Советские старухи, говорите? – И перед глазами ее словно встали все эти Марьи и Катеньки, на которых держался их деревенский храм. – Да откуда бы у вас пить-кушать взялось, если бы не эти советские старухи? И что они видела в жизни своей, кроме побоев-матерщины мужа-пьяницы да трудодней за палочки? Да каждая из этих старух, которые тебе в матери годятся, войну да голод на плечах своих перетащили, сыновей своих поотдавали Родине, а назад уж не получили, бумажки вместо них пришли похоронные… Она всю неделю трудится, мается, детей-внуков, мужа пьяного обстирывает, кормит, избу моет, хлев убирает, скотину кормит-доит, а потом старыми больными ногами за шесть верст в храм Божий идет, еле бредет, здесь семь часов на ногах простоит, а после службы ты чай пошел пить, а они обратно столько же. А здесь, в храме, ты что думаешь, у нее утешение-радость? Здесь ты с нее правила да пост спрашиваешь, к причастию не допускаешь. Да ей эти семь километров, с больными ногами туда и обратно, может, за все твои каноны зачтутся у Господа…

Голос псаломщицы пресекся. Задыхаясь от негодования, дрожащими руками она натягивала на себя непослушные лямки своего рюкзака.

В избе воцарилась тишина. Молчал изумленный отец Петр, молчал, удивленно подняв брови, приезжий молодой священник, молчала, не в силах справиться с собой, псаломщица.

– Иди домой, Дарья… – проговорил, наконец, настоятель.

Перекрестившись на иконы, псаломщица вышла вон, забыв взять привычное благословение.

Всю обратную дорогу Дарьюшка проплакала навзрыд. Ей жалко было всех – советских старушек, безропотно отстаивающих не по-советски длинные службы, строгого батюшку, не умеющего найти контакта с прихожанами, и себя, не сумевшую справиться с раздражением и нагрубившую своему духовному отцу.

Ночью Дарьюшке не нужно было, как обычно, вставать в двенадцать часов на поклоны, потому что до утра она так и не ложилась. Стоя на коленях в нетопленой избе, она всю ночь напролет плакала и молилась:

– Господи, не осуди меня грешную, безумную, я дерзнула ругать Твоего служителя! Прости нас всех, Господи…


КОГДА УЙДУ НАВЕКИ...

Протоиерей Алексий Грачев Архидиакон Роман (Тамберг). Книга воспоминаний


Издание осуществлено под общим Руководством архимандрита Алексия (Поликарпова)

Над печатной версией книги трудились:

Директор издательства Сергей Дубинкин

Главный редактор издательства Владимир Малягин

Редактор-составитель Владимир Малягин

Художник Александр Григорьев

Обработка иллюстраций Димитрий Клыгин

Компьютерный дизайн, верстка Ольга Гришина

Корректоры Елена Володина Ольга Ситникова

Компьютерный набор Татиана Божевольнова


В книге использованы фотографии из личных архивов семьи протоиерея Алексия Грачева и архидиакона Романа (Тамберга)